— Ладно… Пошла. Уголь не накопается сам. — Она шлепнула ладонью по коре березы – коротко, жестко, как по плечу боевого товарища. И пошла. Не оглядываясь.
Нева спустилась к шахте, подошла к столбу. К фигуре, едва напоминавшей человека. Михаэль выглядел ужасно. Кожа, то, что от нее осталось, обвисла серыми лохмотьями на костях. Один глаз вытек, второй мутно белел в глубокой впадине. Нога была переломана и неестественно вывернута – результат “зимовки”. Он еле стоял, опираясь о столб, хрипел тихо, беззвучно, открывая беззубый рот. Цепь звенела при каждом его шевелении.
Нева остановилась в метре от него. Смотрела. Без ненависти сейчас. С холодным, почти научным интересом к распаду.
— Ну что, сука? — ее голос резал тишину, как нож. — Перезимовал? Комфортно было?
Она пнула сапогом его переломанную ногу. Кость хрустнула сухо. Тело Михаэля дернулось, из горла вырвался хриплый, булькающий стон. Нева склонилась к его лицу.
Две недели. Четырнадцать долгих дней, отмеченных в календаре Невы жирными, раздражительными крестами. Четырнадцать ночей, когда она стояла на вахте дольше положенного, вглядываясь в темноту за воротами, прислушиваясь к каждому шороху, не похожему на сверчка. Рон и Балт. Надежные. Опытные. Посланы на легкий разведывательный заскок к окраинам Вантауна – проверить, ушла ли та гигантская, дышащая смертью стая, что оккупировала район военной лаборатории, где и хранились заветные солнечные панели. Их задача была проста: увидеть – доложить – вернуться. Максимум три дня.
Они не вернулись.
В Пальмонте напряжение росло, как ледяная наледь. Габриэлла украдкой смотрела на Неву, читая в ее каменном лице бурю. Сет молча точил нож, движения жесткие, отрывистые. Джина шутила злее обычного. Надежда таяла быстрее зимнего снега.
И вот, на пятнадцатый день, когда Нева уже прорисовывала в блокноте план отчаянной вылазки в Вантаун, завыла сирена на восточной вышке. Не тревожная, протяжная, а короткая, ликующими гудками – условный сигнал "Свои!".
Внедорожник, покрытый грязью и каким-то странным, липким налетом, вкатился во двор. Из джипа вывалились Рон и Балт. Неузнаваемые. Заросшие, в порванной, пропитанной гарью и чем-то кислым одежде, но живые. И в глазах – не страх, а лихорадочный, усталый восторг.
— Стая! — хрипло выдохнул Рон, едва его ноги коснулись земли, не дожидаясь вопросов. — Ушла! Две недели назад, как мы приперлись к окраине! Но... черт возьми, Нева!
Балт, поддерживая товарища, кивал, широко улыбаясь сквозь слой грязи:
— Словно их ветром сдуло! Но не просто ушли – потащились на юг! Целой оравой! Мимо нас чуть не прошли, пришлось засесть в развалинах, как кроты. Ждали, пока хвост последний не скроется!