— Знаю, о чем ваши думы. Золото Шуйских в сохранности, дьяк Власьев ведет счет, и позже мы обсудим нужды. Но нынче есть дело поважнее, — произнес я, опускаясь в кресло. Голос прозвучал сухо, по-деловому.

Бояре переглянулись. Воротынский недовольно дернул бровью — разговор о деньгах он явно считал первостепенным. Одоевский же, напротив, подобрался, почуяв неладное.

Я медленно извлек из-за пазухи грамоту с разбитой печатью Мнишеков и положил на центр стола.

— Эта грамотка была перехвачена ночью. Писана рукой вдовы Дмитрия Иоанновича.

В комнате мгновенно стало тихо. Взгляды бояр впились в бумагу, словно в живую змею.

— Олег, приведи Яна, — бросил я в сторону двери.

Дядя оттолкнулся от косяка и вышел. Спустя десяток минут он вернулся, буквально втащив в палату Яна Бучинского. После чего толкнул поляка в центр комнаты.

— Подойди, Ян, — указал я на письмо. — Здесь польская вязь. Твоя задача проста: переведи нам слово в слово то, что изволила отписать Марина Юрьевна послу Гонсевскому.

Бучинский сглотнул, глядя на пергамент. Его пальцы потянулись к листу, но он тут же отдернул их, поймав тяжелый взгляд Олега. Мой дядя демонстративно сдвинул саблю в ножнах. Металл звякнул в тишине особенно отчетливо.

— Смотри внимательно, Ян. — Мой голос стал тихим и вкрадчивым. — Ошибешься в слове, решишь слукавить или скрыть истинный смысл… — И покосился на Олега. — Нам не нужны домыслы. Нам нужна правда.

Бучинский подобрался и взял письмо. Он читал долго, шевеля губами, бледнея с каждой секундой. Бояре подались вперед.

— «Светлейшему пану Александру Гонсевскому…» — начал Ян сиплым голосом. — Она пишет… Она просит защиты у короля Сигизмунда. Пишет, что Москва полна изменников и ее жизнь в опасности. Она молит забрать ее…

Он запнулся. Глаза его забегали, он попытался опустить письмо.

— И все? — Я чуть прищурился. — Ян, ты ведь умный человек?

Бучинский вздохнул и почти прошептал:

— «Молю пана о немедленном спасении… ибо несу под сердцем плод от государя Дмитрия. Наследник московского трона не должен погибнуть от рук бунтовщиков».

В кабинете воцарилась такая тишина, что стал слышен сухой треск догорающей свечи. Лицо князя Воротынского, еще недавно пышущее спесью, сделалось белым, как свежий пергамент. Иван Никитич Одоевский судорожно перекрестился, вцепившись побелевшими пальцами в седую бороду.

Если Марина действительно носит под сердцем плод от покойного Дмитрия, все здание легитимности, которое я так тщательно выстраивал, разлетится в щепки. Земский собор превратится в фарс, а мы — в мятежников, крадущих трон у законного младенца. Вмиг за стенами Кремля вспыхнет такое пламя…