Который я ни черта не понимал.

Внутри начала закипать темная, горячая ярость. Захотелось немедленно отправить людей в покои наглеющей вдовы, выволочь ее за косы и бросить в подземелье.

Стоп.

Холодный рассудок, мгновенно перекрыл кран эмоциям. Никаких ночных решений. Усталость и гнев — худшие советчики в политике. Действовать надо только на свежую голову, при полном контроле над ситуацией. Опустив письмо на столешницу, я прикрыл веки и с силой потер переносицу.

Предстояло решить проблему перевода. Единственный человек в Кремле, способный разобрать ляшскую вязь со всеми ее двойными смыслами — Ян Бучинский. Бывший секретарь покойного царя умен, наблюдателен и цепко держится за собственную жизнь. Однако доверять ему перевод столь серьезного документа мне не хотелось. Слишком велик для него соблазн утаить часть правды или переиначить слова бывшей государыни.

Решение созрело быстро, выстроившись в интересную комбинацию. Утром созвать малый совет и заставить Бучинского зачитывать послание Мнишек при них, эффект превзойдет любые ожидания.

Открытая демонстрация моего доверия. Могут и совет хороший дать, и разделить ответственность за дальнейшую судьбу строптивой польки.

Федотко по-прежнему безмолвной тенью стоял у дверей, сливаясь с темнотой кабинета. Казак терпеливо ждал приказа, застыв изваянием.

— Глаз с ее покоев не спускать, — нарушил я тишину.

— Сделаем, княже, — рокотнул десятник, чуть склонив голову. В его голосе прозвучало мрачное удовлетворение. — Мышь не прошмыгнет.

— Ступай, Федот. Твоя верность не забудется.

Он бесшумно растворился за дверью. Аккуратно свернув грамоту, я спрятал ее за пояс. Ночь брала свое, требуя урвать хотя бы пару часов сна.

Рассвет застал меня на ногах. Утренняя служба в соборе прошла как в тумане. Пламя свечей подрагивало от сквозняков, выхватывая из темноты строгие лики святых, но мысли мои были далеко от молитв. Я чувствовал на себе цепкие взгляды бояр. Слух о привезенной казне Шуйских уже облетел Кремль, и теперь каждый из них прикидывал, какой кусок этого пирога удастся отщипнуть.

Едва патриарх Иов произнес последнее «аминь», я коротким кивком велел ближним следовать за мной.

Кремлевские палаты встретили нас привычной прохладой. В кабинете все уже было готово: на тяжелом дубовом столе ждали кубки с холодным квасом, а у дверей застыли мои сторожа. Первыми вошли Воротынский и Одоевский, за ними, негромко переговариваясь, Хованский и Волынский. Дядя Поздей занял место по правую руку от моего кресла, а Олег остался у входа, прислонившись плечом к косяку. В его позе угадывалась пружинистая готовность к действию, а рука привычно покоилась на эфесе сабли.