На лбу писаря выступила испарина. Он, как человек приказной, прекрасно знал местнические расклады. Эти фамилии — высшая аристократия, богатейшие. Вписать их первыми значило признать их скрытые претензии на власть.

— Далее пиши Гедеминовичей, — продолжал вышагивать я, бросая короткие взгляды на потеющего Митьку. — Барятинских, Ухтомских.

С каждым новым именем пальцы подьячего дрожали все сильнее. Капли пота катились по его вискам. Он записывал названия родов, обладающих колоссальным влиянием. Выбор невесты из дома Барятинских обеспечил бы поддержку Юга, а союз с Ляпуновыми дал бы преданность рязанских сабель.

— Ну и старые московские роды добавляй, — присовокупил я, наслаждаясь производимым эффектом. — Тех, кто издревле государству служил. Шереметевых, Морозовых, Шеиных… и остальных по этому списку.

Я внутренне усмехнулся. На Земском соборе они костьми лягут за того, кто пообещал им такой шанс.

Убедившись, что грамота почти закончена, а Митька дошел до нужной кондиции — дышит тяжело, глаза безумные.

Я выдержал театральную паузу и с размаху ударил ладонью по столешнице.

Бах!

Пламя свечи испуганно метнулось в сторону. Свистун подпрыгнул, выронив перо и ляпнул жирную кляксу на пергамент.

— Нет! Повременим! — рявкнул, резко выхватывая исписанный лист из-под носа опешившего писаря. — Негоже мне нынче смотрины устраивать, народ баламутить перед Земским собором. Вот как пройдет Собор — тогда и разошлем!

Скомкав черновик, грамоту бросил на стол.

— Пшел вон! — рыкнул я на Митьку. — И чтоб язык за зубами держал!

Подьячего сдуло из кабинета быстрее урагана. Дверь захлопнулась.

Власьев, все это время безмолвной тенью стоявший у стены, озадаченно пожевал губами. Сперва на его лице читалось искреннее непонимание. Но шестеренки в голове закрутились быстро. Взгляд дьяка внезапно прояснился.

— Да он… — восхищенно выдохнул Афанасий Иванович. — Он же… К вечеру уже во всех кружалах Китай-города шептать будет, кому грамоты о смотринах писаны!

— Именно, Афанасий. — Я опустился обратно в кресло, чувствуя приятную усталость от блестяще разыгранной партии. — Слух пойдет по Москве, как лесной пожар. А там и до нужных теремов доберется.

Власьев тихо рассмеялся, качая головой.

— Изящно, княже. Ох и изящно. Забегают, засуетятся…

— Так грамот не было. Я им ничем не обязан, — улыбнулся я, глядя на смятый комок пергамента. — Но услышав, сами меня кликать будут.

Улыбка Афанасия Власьева еще не сошла с губ, когда тишину кремлевского кабинета разорвал надсадный, тягучий скрип несмазанных осей. Тяжелый гул прокатился по брусчатке внутреннего двора, заставив слюдяные оконца мелко задребезжать в переплетах.