Поднявшись с кресла, я неспешно обошел стол и остановился вплотную к оторопевшему главе приказа.

— Англичане не засмеются. Знаешь почему? — Похлопав Власьева по плечу, заглянул в его расширенные зрачки. — Потому что видят, что я общаюсь с голландцем, что он ходит сюда, что к нему зачастят люди мои. Думаешь, у них глаз нет? Аглицкая торговая компания мигом сообразит, что теряет здесь монополии.

Отойдя к окну, посмотрел на суетящийся во дворе народ.

— И у них есть твоя бумага, наши требования. Чтобы доказать свою полезность, они этих выучившихся сами в бочки закатают! Сверху серебром присыплют и первым же кораблем к нам приволокут. Еще и кланяться в ноги станут, умоляя оставить им монополию и погнать голландцев. Уловил мысль?

Побледнев, Власьев судорожно сглотнул и мелко перекрестился. Внешняя политика Руси на его глазах только что перешла на совершенно иной уровень.

Наконец, к вечеру все острые вопросы были решены, и я остался один.

Открытые окна пропускали в покои густой летний воздух, напоенный далеким гулом засыпающей столицы и мерным бряцанием оружия стражи. Навалившаяся усталость давила свинцом. Сейчас хотелось лишь одного — стянуть тесные сапоги, опрокинуть кубок ледяного кваса и впиться зубами в кусок жареного мяса.

Толкнув резную дверь, переступил порог трапезной. Привычный гомон челяди, звон посуды и суета поварят отсутствовали напрочь. Помещение встретило звенящей тишиной и наглухо закрытыми внутренними ставнями. У накрытого стола, вытянувшись в струну, замерли двое: новоиспеченный кравчий Василий Бутурлин и Илья.

Василий выглядел непривычно бледным. Осознание полученной власти и лежащей на плечах ответственности явно лишило покоя.

— Слуг сослали обратно на кормовой двор, княже, — глухо доложил Бутурлин, едва створка за моей спиной захлопнулась. — Пока надежных людей, чашников да отведчиков не отберем — сами станем прислуживать. Илья вон уже с каждого повара клятву на кресте взял. До смерти стряпух запугал.

Я опустился в кресло во главе стола. Вытянул гудящие ноги.

Илья шагнул вперед. На лице бывшего старицкого дворецкого читалось фанатичное желание искупить вину любой ценой. Выхватив из-за пояса узкий нож, он приблизился к блюду с жареным поросенком. Взгляд Ильи сделался таким цепким и подозрительным, словно запеченная тушка могла вскочить и броситься на него с кинжалом.

Отрезав ломоть мяса, дворецкий отправил его в рот. Тщательно, с закрытыми глазами прожевал. Проглотил. Следом проделал тот же ритуал с куском каравая и ложкой каши. Замер, прислушиваясь к собственному нутру. Десяток ударов сердца в трапезной царило абсолютное молчание.