— Вот, послушай, — хмыкнул я, разворачивая очередной лист, исписанный корявым почерком. — Посадский человек Ивашка бьет челом на жену свою, Акулину. Пишет: «Бьет меня смертным боем ухватом, за бороду таскает, и из дома в чем мать родила выгоняет». Просит унять бабу, ибо «сил мужских терпеть боле нет».

Бучинский, макнув перо в чернильницу, с трудом сдержал улыбку.

— И каков будет приказ?

— Пиши: «Ивашке выдать в приказе дубину казенную, дабы жену учил уму-разуму сам. А коли баба сильнее окажется — пусть в монастырь идет, раз с бабой сладить не может».

Ян быстро заскрипел пером, фиксируя решение.

Следующая челобитная была уже не смешной.

— От крестьян села Покровского, — прочитал я, и лицо мое помрачнело. — Жалуются на сына боярского Свиньина. Пишут: «Заморил совсем голодом, девок портит, а мужиков, кто слово поперек скажет, на привязь сажает и собаками травит. Третьего дня старосту насмерть запорол».

Я сжал бумагу в кулаке. Вот она, настоящая беда. Безнаказанность.

— Пиши, Ян. — Голос мой стал жестким. — «В село Покровское послать десяток стрельцов и подьячего проверить. Коли правда — Свиньина в Москву, на суд. Село отписать в казну до выяснения». И пометь себе: проследить, чтобы не откупился.

Мы работали еще час. Челобитные шли потоком. Купец жаловался на разбойников под Тулой, которые «обоз отбили и людишек в болоте утопили».

Какой-то юродивый требовал «царской грамоты на право пророчествовать», иначе грозил мором и гладом.

— А вот это занятно, — я развернул свиток дорогой бумаги.

— Боярский сын Засекин бьет челом на соседа своего, князя Волконского. Судятся за межу уже третий год. Засекин пишет, что Кочергин «колдовством» межевой камень по ночам передвигает. Якобы видел, как тот «обратившись в вепря дикого, землю рылом пахал, межу сдвигая».

Бучинский прыснул в кулак.

— В вепря?

— Вот и я думаю, — усмехнулся я. — Пиши: «Обоим дурням выписать штраф по два рубля в казну за то, что государевых людей бреднями отвлекают. Межевой камень поставить на место, и пусть дьяк печать поставит. Кто тронет — тому руку отсечь».

Я отбросил свиток. Голова шла кругом, но картина складывалась. Страна жила. Воровала, дралась, судилась, верила в чертовщину и надеялась на царя-батюшку, который придет и рассудит. И сейчас этим «батюшкой» был я.

— А вот тут, княже, дело государственное. О сговоре с нечистым, — Ян Бучинский позволил себе легкую улыбку, но глаза его оставались серьезными.

Он протянул мне свиток.

— Бьет челом десятский от Тверских ворот на стрельца Сеньку Кривого. Пишет, что тот притащил с разграбленного польского двора «ларь бесовский», который живет своей жизнью и грозит Москве гибелью.