Прокоп кивнул, запоминая.

— А потом поезжай в монастырь. К Игумену. У него хранится книга — Псалтырь древний, что при воине был. Скажешь ему: князь зовет. Не просит — зовет. Пусть берет Писание, берет отца Феодора — того самого, что со мной из-за вил «бесовских» спорил, — и едут в Москву.

— Попов-то зачем тащить? — не выдержал Прокоп, скривившись. — С ними же мороки в дороге, медленно поедут, ныть будут…

— Пусть едут! — отрезал я жестко. — Пусть облачаются в лучшие ризы. И святыни эти — меч и книгу — везут торжественно, крестным ходом. Чтобы каждый встречный видел.

Я посмотрел на площадь, где все еще гудел народ, и снова перевел взгляд на своего верного слугу.

— Нам нужно, Прокоп, чтобы Собор увидел не только мою силу. Нам нужно, чтобы они увидели Божью волю. Чтобы поняли: не я власть беру, а сам Господь через древних святых меня благословляет. Понял?

Прокоп почесал в затылке, сдвинув шапку. Он был человеком простым, и все эти высокие материи ему были чужды, но чуйка у него была звериная. Он понял суть.

— Хитро, — крякнул он. — Ох и хитро, Андрей Володимирович.

— Именно, — кивнул я. — Скачи. И храни груз пуще глаза.

— Сделаю, — серьезно ответил он.

Прокоп развернул коня, гаркнул команду своим людям, и отряд рысью ушел в ворота, растворяясь в утренней суете.

Я вернулся в кабинет. Отдыхать было некогда. Пока одни вешают воров, а другие скачут за золотом, государство должно работать.

А государство — это бумага. Горы бумаги.

Я сел за массивный дубовый стол, который еще помнил локти Лжедмитрия, и позвонил в серебряный колокольчик.

Спустя пару минут дверь отворилась. На пороге возник Ян Бучинский. Ныне мой личный писарь, выглядел идеально: черный камзол застегнут на все пуговицы, манжеты белоснежные, в руках — стопка свитков и гусиные перья.

— Звал, князь? — он поклонился с европейской учтивостью.

— Звал, Ян. — Я кивнул на пустой край стола. — Неси.

— Что нести, государь?

— Челобитные, — вздохнул я. — Те, что писали на имя покойного Дмитрия, да и на имя Думы за последние недели. Все, что в Разрядном и Челобитном приказах пылится без ответа. Неси сюда. Хочу знать, чем народ дышит.

Бучинский удивленно вскинул брови, но спорить не стал. Через полчаса он вернулся, сгибаясь под тяжестью огромной кипы свитков.

— Вот, княже. Самые свежие. Дьяки говорят, руки не доходили разбирать.

— Разберем, — я взял верхний свиток, сломал сургуч. — Садись писать будешь. Коротко и по делу.

Мы погрузились в чтение. Это было погружение в самую гущу русской жизни — бестолковой, жестокой и местами смешной до колик.