Елисей сплюнул под ноги осужденному.

— Видели бы вы, как этот орел драпал! — его голос был полон презрения и издевки. — Как только мы подошли, он своих казачков, что ему поверили, бросил подыхать! Казну награбленную в охапку — и в кусты, как заяц!

По толпе пробежал смешок.

— А когда мы его за хвост из кустов вытащили, — продолжал Елисей, входя в раж, — так он в ногах валялся! Сапоги лизал! Не губите, — визжал, — я не виноват! Всех сдал, всех продал, лишь бы шкуру свою поганую спасти! Тьфу, срамота!

— Иуда! — крикнул кто-то из толпы. — Собака трусливая! — подхватили, с другой стороны.

Смех и презрение — страшное оружие. Толпа, готовая минуту назад сопереживать, теперь улюлюкала и свистела, глядя на жалкого труса. Елисей растоптал его, уничтожил еще до того, как петля коснулась шеи.

Петр, слыша этот свист, окончательно обмяк. Он повис на руках палача, мыча что-то нечленораздельное.

Я махнул рукой.

Палач, деловито и споро, накинул намыленную петлю. Удар ногой выбивая чурбачок у него из-под ног.

Тело дернулось, вытянулось струной и начало медленно раскачиваться.

Я смотрел на это холодно. Ни жалости, ни торжества. Просто выполненная работа. Грязная, но необходимая.

Повернув коня, я подъехал к Мнишеку. Тот сидел, вцепившись побелевшими пальцами в луку седла, и не мог оторвать взгляда от синеющего лица повешенного.

— Уведите его, — бросил я страже.

Я развернул Черныша прочь от Лобного места. За спиной ревела толпа, но этот рев уже не трогал меня. Дело было сделано. Вор висел, страх был повержен, а народ получил свою порцию кровавой справедливости.

Но, проезжая сквозь расступающиеся ряды стрельцов, я думал не о повешенном. В голове звучали слова Иова: «Собор должен быть праведным» .

Для того чтобы сесть на трон и удержаться на нем, нужно нечто большее, чем удавка. Нужно Чудо. Нужен перст Божий, указывающий на избранника.

У Спасских ворот, уже в седлах, меня ждал Прокоп с двумя десятками верных бойцов. Они были готовы к броску в Старицу за моей казной. Кони переступали с ноги на ногу, отряд был собран и подтянут.

Прокоп, увидев меня, тронул коня навстречу.

— Все готово, княже. Выступаем немедля.

Я поднял руку, останавливая его.

— Погоди, Прокоп.

Он натянул поводья, вопросительно глядя на меня из-под мохнатых бровей.

— Деньги — это важно, — сказал я, подъезжая вплотную. — Без них мы никуда. Но мне нужно еще кое-что.

— Помнишь пещеру в каменоломнях? И воина святого, что мы там нашли?

— Как не помнить, — кивнул он, и в глазах его мелькнула тень суеверного уважения.

— Так вот. Зайдешь в мои личные покои, в оружейную. В ларце, что замком заперт, лежит его меч . Тот самый, что я себе оставил. Заберешь его. Обернешь в бархат, бережно, как величайшую святыню.