А затем…
Рывок.
Воздух ворвался в легкие с такой силой, словно меня ударили под дых.
- А-а-а-х!
Я распахнула глаза. Мое тело выгнулось дугой, а пальцы судорожно вцепились во что-то мягкое, скомкали это, пытаясь удержаться на поверхности. Я дышала. Глотала воздух огромными, жадными глотками, давилась им, кашляла, и каждый вдох обжигал горло, как глоток раскаленного песка.
Холод. Где холод? Где ледяные брызги, бьющие наотмашь по лицу? Где тяжесть кандалов?
Я резко села. Сердце колотилось о ребра обезумевшей птицей так громко, что отдавало в висках. Перед глазами плясали черные пятна. Меня трясло. Озноб пробирал до самых костей, зубы выбивали мелкую дробь, но… моя кожа была теплой и сухой.
Мои руки.
Я поднесла их к лицу, щурясь сквозь пелену слез и паники. Никаких следов от грубого железа на запястьях. Кожа светлая, нежная, без ссадин и синяков, оставленных стражниками короля. Пальцы не посинели от ледяной воды. Они дрожали, мелко, бесконтрольно, но это были живые руки.
Шея.
Я судорожно схватилась за горло. Там, где еще секунду назад тяжелым обручем сжимался рабский ошейник, от которого цепь тянулась прямо в руку моего мужа, ничего не было. Только пульсирующая жилка на гладкой коже.
Ребенок? Мысль ударила в голову, как молния.
Мои ладони мгновенно скользнули ниже, по тонкой ткани ночной сорочки, накрыли живот. Я вжала пальцы в плоть, ища ответный толчок. Ища ту тяжесть, ту маленькую жизнь, ради которой я ползала на коленях по острым камням, умоляя о пощаде.
Живот был абсолютно плоским, твердым и пустым.
- Нет… - выдохнула я. Звук получился жалким, надломленным, - Нет-нет-нет…
Я ощупывала себя снова и снова, сминая ткань, царапая кожу.
Меня выпотрошили? Вырезали его из меня? Где боль? Где шрамы? Я задыхалась, слезы хлынули по щекам горячим потоком. Мой малыш. Моя единственная радость в том аду, в который превратилась моя жизнь при дворе. Его со мной нет.
Я зажмурилась, ожидая, что сейчас услышу смех. Тот самый циничный, бархатистый смех Валериана, от которого кровь стыла в жилах. Ожидая увидеть торжествующую улыбку Геры, моей мачехи, стоящей над моим истерзанным телом.
Но вместо этого ноздрей коснулся запах.
Нет, это был не запах гниющей морской капусты. И это была не металлическая вонь крови и пота тюремной камеры.
Это был запах лаванды и пчелиного воска, смешанный с сухими розами. И едва уловимый аромат свежеиспеченного хлеба, доносящийся откуда-то снизу.
Я медленно, очень медленно открыла глаза.
Свет резанул по зрачкам. Мягкий, утренний, золотистый свет, льющийся сквозь знакомые до боли витражные стекла. Я моргнула, фокусируя зрение. Пятна перед глазами начали таять, складываясь в очертания предметов.