Пролог
Холод. Он был первым, что я почувствовала.
Не тот промозглый холод осеннего ветра, что впивался в кожу тысячей ледяных игл, и не холод грубых кандалов, что сковали мои запястья. Это был иной, глубинный холод, что рождался где-то в самом центре моего существа и медленно, неумолимо расползался по венам, превращая кровь в крошево из льдинок. Он замораживал сердце, лёгкие, не давая вздохнуть полной грудью.
Я стояла на коленях на краю обрыва. Под моими ладонями, упирающимися в землю, был неровный, острый камень, усыпанный мелкой каменной крошкой и кристалликами соли. Ветер, солёный и безжалостный, трепал мои волосы, швыряя огненно-рыжие пряди в лицо, заставляя щуриться. Влажные, тяжёлые локоны хлестали по щекам, оставляя мокрые, жгучие следы. Внизу, в сотне футов подо мной, пенилось и ревело седое, свинцовое море.
Его яростный гул был похож на рёв голодного зверя, готового в любой момент вцепиться в свою жертву и утащить на дно, в безмолвную, тёмную пучину.
На шее тугим обручем сидел тяжёлый ошейник. Не изящное украшение, которое я носила во дворце, а грубая полоса почерневшего металла, от которой тянулась толстая цепь. Другой её конец был в руке моего мужа Валериана.
Он стоял так близко, что я чувствовала тепло, исходящее от его тела. Тепло, которое не дарило мне покой, а лишь усиливало мой внутренний ледяной озноб.
Я не смотрела на него. Мой взгляд был прикован к его сапогам из дорогой, тиснёной кожи, забрызганным морской пеной. Я помнила, как выбирала эту кожу у лучшего мастера столицы, как радовалась, представляя его лицо, когда преподнесу ему подарок.
Цепь натянулась. Лёгкий, едва заметный рывок, заставивший меня поднять голову.
Его лицо было таким же совершенным, как и всегда. Словно оно было высечено из мрамора резцом гениального скульптора.
Его высокие, аристократичные скулы, прямой нос, волевой подбородок, чуть тронутый лёгкой щетиной, и глаза… цвета грозового неба. Когда-то я утонула в них, теперь же они были пусты. Хотя нет, в них отражалась холодная, звенящая пустота, в которой не было ничего, кроме презрения. Он смотрел на меня так, как смотрят на грязь, прилипшую к сапогу. Как на назойливое насекомое, которое нужно раздавить и забыть.
- Аделаида, - его голос, низкий, бархатный, всегда заставлявший моё сердце биться чаще, теперь резал слух, словно скрежет металла по стеклу. Он произнёс моё имя так, будто сплюнул что-то мерзкое.
Я сглотнула, чувствуя, как царапает горло сухой ком. Я должна была что-то сказать или что-то сделать. Но слова застряли где-то в груди, задушенные отчаянием.