– Не говори так! – задохнулась Фрида. – Никогда! Не смей! Я твоя мама.
– Сама же сказала, что я не твой сын. Паули твой. А я нет. Бог весть откуда взялся. Даже не еврей. Кто ж я такой? Никто!
– Неправда, Отт, – сказал Вольфганг. – Ты наш. Мы семья. Все это из-за нацистов. Я…
– Почему раньше не сказали? Вы же всегда знали, что я не ваш сын!
– Наш. Ты наш сын.
– Эй, не ори на маму, Отт! – взъярился Пауль, тоже красный от злости. – Я не меньше тебя ошарашен. Но все это ерунда. Мама верно говорит: кровь, раса – мура собачья.
– Но не семья, – ответил Отто.
– Конечно, и мы – семья. Что случилось при нашем рождении, то случилось, и ладно. После войны скольких детей усыновили. На твоем месте я бы радовался.
– Чего? – поперхнулся Отто. – Сдурел, что ли?
– Конечно, радовался! – Пауль тоже завелся. – Потому что не перестал бы быть твоим братом, а мама с папой не перестали бы быть моими родителями. Но вся страна не желала бы мне сдохнуть…
– Лучше мне сдохнуть!
– Нет! – вскрикнула Фрида.
– Дурак ты! – сказал Пауль. – Ну и что с того, что ты не еврей!
– Я еврей! – заорал Отто. – Я не хочу быть с ними! Одного сегодня чуть не прикончил. Зачем вы мне рассказали? Я еврей!
– Все равно ты бы узнал, – ответила Фрида. – Пойми, Отт, гестапо дотошно проверит каждого германца. Всем налепит ярлыки. Остались документы. В больнице – бумаги на усыновление. В ратуше – твоя метрика. Мы должны были тебе сказать, чтобы выработать план…
– Какой план? – сквозь слезы выкрикнул Отто. – Нет никакого плана! Потому что меня нет! Нет Отто Штенгеля! И никогда не было. Я не существую.
Он схватил куртку и ринулся к двери.
– Отто! Не уходи! – закричала Фрида. По лицу ее катились слезы.
– Кончай, Отто! – приказал Пауль. – Сядь на место!
– Чего разорался? – в бешеной злобе прорычал Отто. – Чего раскомандовался? Ты мне не брат!
Фамильные древа Берлин, 1935 г.
Ночь Отто провел в Народном парке среди сказочных изваяний, однако на рассвете вернулся домой. Ныло закоченевшее тело, болела душа, но слезы высохли. Родители не виноваты в его мучительном смятении, страхе и одиночестве всеми отвергнутого изгоя. Виновен Гитлер. Теперь нацисты – не заклятые, а смертные враги.
Чтобы в столь ранний час не скрежетал лифт, Отто пехом одолел лестничные пролеты и вошел в сумрачную кухню. Мать так и сидела за столом – видно, всю ночь не шелохнулась. Отто кинулся к ней, обнял.
– Прости, мам. Прости меня.
– Ничего, Оттси, ничего, – прошептала Фрида. – Видали, опять плачу. Я уж думала, и слез-то не осталось. Она прижала к себе сына. – Я очень беспокоилась. До часу ночи Паули тебя искал. Папа тоже хотел пойти, но обессилел. Обзвонили твоих друзей. Все думали, тебя схватили за то… что вчера сделал.