Теперь Отто заговорил:
– Что ты хочешь сказать, мам?
Фрида пыталась. Она давно заготовила нужные слова. Продумала, как говорить о своей безмерной любви к сыну и убедить его, что все к лучшему. В отличие от них у него был шанс на нормальную жизнь. Жизнь без страха.
Но она понимала, что Отто не захочет этот шанс.
Он любил свою семью. Мать, отца, деда с бабкой. Несмотря на постоянные стычки, он был неразлучен с братом. И как-то удивительно гордился тем, что он еврей. Потому что был защитником семьи, яростно преданным и ужасающе бесшабашным. Ему только дай повод, и Гитлер дал – лучший из возможных поводов. А теперь вместе со всей прежней жизнью этот повод забрали, выбив почву из-под ног.
Фрида молчала.
– Что, мам? – повторил Отто. – Что ты хочешь сказать?
Сказал Вольфганг. Последнее время он разговаривал все меньше. Предпочитал курить, когда не мучил кашель, и выпивать, чем удавалось разжиться. Но сейчас он сказал. На минуту вновь стал сильным. Ради Фриды.
– Ты приемыш, Отт, – тихо проговорил Вольфганг. Лицо его преждевременно постарело, щеки ввалились, остро выпирали скулы. – Мама родила двойню, но один ребенок был мертвый. Твоя настоящая мать умерла в родах, и отца уже не было. Мы тебя усыновили. Прямо там, в день вашего рождения. Вы с Паулем порознь не жили и часа. С тех пор так и пошло.
– Вы близнецы, наши любимые мальчики, – мягко сказала Фрида. – Только твоя жизнь, Отт, зародилась не во мне. Но я люблю тебя, как если бы сама выносила.
Братья молчали, разинув рты.
– Для нас это было совсем не важно, – поспешно добавила Фрида. – Вы – наши мальчики, вот и все. Но потом пришел Гитлер, и вдруг это стало важным. Главное – кровь . Кровь, кровь, треклятая кровь! Только и знают, что талдычить! Какой-то извращенный фетишизм. Безумие. Я направила сотни пациентов на переливание крови. И мы никогда не спрашивали, какую веру исповедует донор!
Фрида иссякла. Потрясенные братья молчали. Вольфганг старался не поддаваться эмоциям, но быть практичным.
– Понимаешь, Оттси, по этим новым законам они прошерстят родословную каждого, раз и навсегда выяснят, кто еврей, кто нет. Мама, Пауль и я – евреи. А ты – нет.
Отто молчал, съежившись на стуле. Он так и не выпустил нож.
– Черт, отличная новость, а? – деланно оживился Пауль. – Кто бы мог подумать? Похоже, ты соскочил с крючка, Отт. Надо отпраздновать.
Теперь Отто подал голос. Бледное лицо его вдруг покраснело от злости.
– А ты спросил, хочу ли я? Кретин! Думаешь, я мечтаю соскочить с крючка?
– Отто, перестань, – сказала Фрида.
– Не приказывай мне, – окрысился Отто. – Ты мне не мать.