– Прости, пожалуйста, – повторил Отто. – Зря я убежал. Не подумал.
– Ты же знаешь, что бы ни было, мы вас любим, – приговаривала Фрида. – Вы наши мальчики.
– Знаю, мама. Мы неразлучны. Навеки.
По Фридиным щекам струились слезы.
– В сердце своем, сынок, – прошептала она. – В своем сердце.
Отто прижался лицом к ее мокрой щеке. Он расслышал мамину боль, а соленые ручейки горя подтвердили его догадку.
– Меня заберут, мам? – спросил Отто.
Фрида не смогла ответить.
Привалившись к косяку, Вольфганг слушал их разговор из спальни.
– Наверное, Отт, – прокаркал он – табак и чахотка славно потрудились над его горлом. – Видимо, заберут. В газетах пишут, что полиция определит «расово ценное племя». СС открывает сиротские приюты. Гиммлер собирает детей.
– Господи, что ж они за люди? – чуть слышно сказала Фрида. – Осталось в них хоть что-нибудь человеческое?
Печаль Отто сменилась испугом. Даже в сером утреннем свете, сочившемся в окна, было видно, как он побледнел. Редкое зрелище. Отто давно наловчился скрывать боязнь, и родные считали его бесстрашным. Однако перспектива опеки СС на секунду ужаснула даже его.
– Я спрячусь, – наконец выговорил он. – Они заявятся, а меня нет. Уйду в подполье. Схоронюсь.
– Тогда возьмут нас. – В дверях детской стоял Пауль.
– Вечно здравомыслящий братик, – горько усмехнулся Отто.
– Сам знаешь, так и будет. Тебе противно это слышать, а мне противно говорить, но если тебя не найдут, накажут нас. Мне все равно. Я сбегу, начну воевать – в твоем духе. Но папе нельзя опять в лагерь.
Отто кивнул. Брат дело говорит, никуда не денешься.
Вольфганг отвернулся, устыдившись звания самого слабого семейного звена.
– Ты прав, Паули, – сказал Отто. – Бесспорно . Всегда чертовски прав. Пусть меня заберут. А потом я убегу.
– Наверное, у нас еще есть время на размышление, – сказала Фрида. – Не будем пороть горячку. Как говорят, надейся на лучшее, готовься к худшему. Ты провел ночь на улице, Отт. Сейчас сделаю тебе тосты с сыром и горячий шоколад.
– Спасибо, мам. Ты лучшая мама на свете.
После обнародования Нюрнбергских законов не только Штенгели надеялись на лучшее. Когда затянувшееся лето 1935 года наконец перешло в осень, вся страна только и говорила о своих родословных.
Новые законы, официально определявшие понятие «еврей», стали искрой, которая распалила безумные генеалогические изыскания. В Германии всем надлежало пройти расовую классификацию, и даже арийцы из арийцев нервно оглядывали свои фамильные древа, страшась отыскать еврея, затаившегося на какой-нибудь ветви. По всему рейху граждане и полиция досконально изучали церковные книги, приходские списки, надписи на Библиях и надгробиях, древние сделки и соглашения, дабы определить расовые верительные грамоты всего населения.