Тут мой помощник снова взял карандаш и вывел на пыльном полу: «Единственный способ — добыть бензин ДО вылета. Ночью.»

— Ты знаешь, как это сделать?

Он кивнул и снова застрочил, объясняя, что есть надежные люди, недовольные властью «волков», и с их помощью можно попытаться нейтрализовать охрану склада с горючим.

— А если не выйдет?

Он лишь пожал плечами. Альтернатив у нас не было.

Больше в тот день мы не «разговаривали», и только вечером следующего, улучив момент, вернулись к нашему опасному диалогу.

— Ты говорил со своими людьми?

Кивок.

— Они готовы? Сколько их?

Помощник показал раскрытую пятерню.

— Пятеро? Плюс ты сам?

Снова кивок.

— Что требуется от меня?

Такое на пальцах не объяснишь, поэтому в дело снова пошел карандаш. «Тебе нужно незаметно выбраться из города и ждать в условленном месте.»

— Где это место?

«Справа от главных ворот, метров через двести. Там овраг и густые кусты.»

— А как быть с охраной на воротах? — не унимался я.

Днем ворота охраняли трое, ночью же, как я успел заметить, караул удваивался. Плюс те, что дежурили непосредственно у самолета на «аэродроме», и те, что сторожили сам склад. Чтобы бесшумно обезвредить их всех, требовалась филигранная, ювелирная работа диверсантов, и как это можно провернуть в условиях тотального контроля, я представлял себе очень смутно.

'Не переживай, — написал помощник, желая, видимо, добавить что-то ободряющее, но тут в зоне видимости появился один из патрульных, и нам пришлось резко переключиться на обслуживание шасси.

Честно сказать, до вечера я еле дожил. Боясь спугнуть забрезжившую надежду, я ходил как в воду опущенный, выполняя свои обязанности на автомате. К моему состоянию добавилось и странное поведение Росицы — приставленной ко мне служанки. Обычно она была тенью: утром принесет завтрак, вечером — ужин, пока я ем, мы можем пообщаться с помощью дощечки, и каждый раз в ее глазах читался немой вопрос — не оставлю ли я ее на ночь. Я не ханжа и не аскет, девушка была симпатичной, но одна лишь мысль о том, что с ней сделали, о том рубце вместо языка, вызывала не брезгливость, а щемящую жалость и горькое сочувствие, которые убивали любое плотское влечение.

Но сегодня всё было иначе. Расставив на столе тарелки, девушка вдруг фыркнула — беззвучно, одними губами, — и демонстративно, с вызовом, отошла в угол комнаты, скрестив на груди руки.

— Я тебя чем-то обидел? — удивился я.

Она не отреагировала, застыв недвижной, обиженной статуей.

— Ну, извини, если что… — пробормотал я, пасуя перед классической женской тактикой, необъяснимой и всесокрушающей.