Я не дал ему сделать и шага. Короткий, рассчитанный замах обмотанным прикладом — и глухой, влажный звук удара по черепу. Я даже удивился той тяжести, что повисла у меня на руках. Весил он — жуть просто. Килограмм под сто двадцать, не меньше.
Я упирался изо всех сил, руками и ногами, но потащил его, волоча по земле. Сначала за угол будки, там быстро, на ощупь, связал ему руки и ноги, заткнул рот тряпкой, и дальше, волоком, почти до самого конца забора, в самую густую тень.
Дотащил, уложил на спину, сходил за своей флягой, вернулся и вылил ему приличную порцию холодной воды прямо за шиворот.
— М-м-мф!.. М-м-м!.. — замычал он, подавившись, и, придя в себя, заметив склонившегося над ним меня, страдальчески сморщил свое лысое, теперь еще и разбитое лицо.
— Вот и свиделись, голубчик, — тихо прошипел я, и ухмыльнулся, глядя в его полные ужаса и непонимания глаза. — Не ожидал меня здесь увидеть?
В ответ он только закатил глаза и издал новый, безнадежный стон.
— Сейчас я вытащу эту тряпку из твоей глотки и буду задавать вопросы, — мои слова повисли в холодном ночном воздухе. — А ты будешь на них отвечать. Четко, быстро и без всяких «не знаю». И не дай бог, заорёшь или попытаешься позвать кого-то… — чтобы продемонстрировать серьезность намерений, я медленно, с характерным шелестом, достал из голенища тяжелый боевой нож. Его широкое лезвие холодно блеснуло в слабом свете звезд, пробивавшемся сквозь облака. Я прижал сталь к его шее, прямо под кадыком, чувствуя под лезвием напряженную, пульсирующую жилу. — Прирежу, как последнюю свинью. Ты меня понял?
Глаза лысого, полные ужаса, забегали. Он часто, судорожно закивал, и я почувствовал, как его горло затряслось под лезвием.
— Предупреждений не будет, — продолжал я тем же ровным, бесстрастным тоном палача. — Пикнешь — умрёшь. Сразу и навсегда. — Я резко, почти грубо, выдернул мокрый, пропитанный слюной кляп.
Лысый захрипел, судорожно глотая холодный воздух, закашлялся, давясь собственным дыханием. Но орать не стал — инстинкт самосохранения оказался сильнее. Он лишь смотрел на меня выпученными, полными слез глазами, ожидая своей участи.
— Вопрос первый, — начал я, не отводя лезвия от его шеи. — Какого хрена ты тут, среди этой нечисти, делаешь? И чье это гнездо?
Лысый снова закашлялся, и, с трудом подавив спазм, просипел, срывая голос:
— Баб… баб привез… Кхе-кхе… Обмен у нас… Вроде как… Кхе-кхе…
— Каких баб? Откуда? — я надавил лезвием чуть сильнее, и на его серой коже выступила тонкая красная ниточка.
— Да разных… Кхе-кхе… В основном местные, дикие… но есть и из наших парочка…