И задуматься было над чем. Собранные по крупицам сведения складывались в мрачную, отталкивающую мозаику, и общая картина этого места не сулила ничего хорошего. Правда, само понятие «хорошего» здесь, в забытом Богом и временами уголке, оказалось до невозможности растяжимым и относительным. Как в той старой присказке: что русскому хорошо, то немцу — смерть. Так и здесь — всё зависело от того, с какой стороны посмотреть.
Для меня, человека из мира, где права личности хоть в теории, но провозглашались, уклад жизни этой закрытой общины выглядел чудовищным и ужасающим. Обобщив всё, что удалось узнать — из обрывочных фраз, украдкой переданных записок, красноречивых жестов и леденящих душу сцен, — я выявил несколько простых, но от того не менее страшных правил. Страшных, опять же, для меня, но не для местных.
Условно я разделил всех обитателей города на «волков» и «овец». «Волки» — потомки тех самых первых «переселенцев», сформировавшие правящую касту. «Овцы» — все остальные, пришлые. Причем неважно, родился ли ты за этими стенами от таких же «овец», или был привезен караваном, или, как я, нашелся в степи — первое, что с тобой делали хозяева, — лишали языка. Без исключений. Взрослый ты или ребенок, мужчина или женщина — правило было железным. Единственное исключение составляли наемники, приглашаемые для конкретных задач, но они в городе не жили постоянно, и на общую картину это исключение не влияло.
Для моего, гуманистического по сути, мировоззрения подобная практика была дикой и варварской. Но местные, те самые «овцы», с которыми мне удалось пообщаться, относились к этому с поразительным равнодушием, как к чему-то само собой разумеющемуся, вроде смены времен года.
Однажды я сам стал свидетелем показательной сцены. К главным воротам подошел небольшой, изможденный долгой дорогой караван: десяток навьюченных тощих верблюдов, несколько разбитых телег и группа людей — человек тридцать, мужчин, женщин и детей, с лицами, загорелыми дочерна и выражающими лишь усталую покорность. Мне объяснили, что эти люди просились на постоянное место жительства, и к тому, что за право спастись за высокими стенами им придется заплатить языком, они относились с философским спокойствием.
— Ну смотри, — пытался втолковать мне один из моих учеников, молодой парень, которого я обучал азам пилотирования, — какие у них ещё варианты? Попасть в лапы какому-нибудь из местных племен? Так те не только язык, сразу голову отрежут, женщин и детей в рабство угонят. К другим «нашим», выходцам? — та же фигня, только пытки, возможно, будут изощреннее. А здесь… здесь всё цивилизованно. Если сам пришел, на живую рвать не станут, всё аккуратненько сделают, под снотворным. И потом, язык — не глаза. Жить можно… А эти… — он махнул рукой в сторону выстроившихся в немую очередь у забора телег, — они и так чудом сюда добрались, пробираясь по землям, кишащим бандитами и мутантами. Откажи мы им — участь их будет весьма и весьма плачевной.