С первыми проблесками рассвета я вышел в путь. Тележка-волокуша, груженная инструментами и скудными припасами, противно шуршала по щебню и сухой траве. К полудню, судя по моим подсчетам, я отпахал порядка двадцати километров. Поначалу шел бодро, почти бегом, подгоняемый адреналином и прохладой утра. Но когда солнце, беспощадное и раскаленное, поднялось в зенит, вся бодрость куда-то испарилась. Воздух над степью колыхался от зноя, делая даль расплывчатой и нереальной.
Жажда стала моим главным и единственным мучителем. Язык прилип к нёбу, губы потрескались. Рука так и норовила потянуться к бидону, привязанному к тележке, но я терпел. Пять литров. Всего пять литров теплой, уже почти горячей от солнца воды. И мокрая тряпка, заботливо завернутая в целлофан. Этот скудный запас нужно было растянуть на двести километров. Сто — туда, и столько же — обратно. Значит, в идеале, на каждые двадцать километров пути я мог позволить себе не больше стакана. Жидкость приходилось не пить, а буквально дозировать, как лекарство.
Кто хоть раз шел пешком по выжженной солнцем степи, тот знает, насколько это «увлекательное» занятие. Однообразие, способное свести с ума. Шаг за шагом, метр за метром, в полной тишине, нарушаемой лишь шуршанием ковыля да назойливым жужжанием мух. А ведь я еще и считал. Четыре шага — примерно два метра. Две тысячи шагов — один километр и право на один маленький, скупой глоток воды. Двадцать километров — сорок тысяч шагов и двадцать таких глотков. По-хорошему, следовало найти укрытие и переждать самую жару, но спрятаться было негде. Ровная, как стол, равнина, уходящая за горизонт. Лишь изредка — холмик сурчины да редкие, корявые кусты полыни. Можно было бы соорудить навес из брезента, но и брезента не было, и от сухого, обжигающего ветра никакой тент не спас бы.
Девяносто шесть, девяносто семь, девяносто восемь, девяносто девять, сто. Я мысленно загибал еще один палец и начинал отсчет заново. Десять пальцев — тысяча шагов, или полкилометра. Эта арифметика стала моим единственным занятием, ритмом, отбивающим шаги.
Жара была убийственной. Солнце палило немилосердно, выжигая все соки. Пот мгновенно испарялся с кожи, оставляя на одежде белесые разводы соли. Но, несмотря на все сложности, я методично, как автомат, переставлял ноги. Каждый шаг приближал меня к цели и отдалял от палящего зенита. Время близилось к трем, за плечами было уже больше тридцати километров. Идти становилось все тяжелее, ноги гудели, спина ныла от постоянного напряжения, но я справлялся. Экономил воду как мог, но рука, предательски, сама тянулась к бидону. Я позволял себе лишь смочить губы и сделать один-два глотка, чувствуя, как драгоценная влага обжигает пищевод, но почти не утоляя жажды.