Все наши припасы, включая соль и сухари, мы бросили, убегая, но сейчас для меня это не имело никакого значения. В такие моменты я мог проглотить что угодно, хоть сырое, хоть печеное, лишь бы утолить чудовищную, выворачивающую нутро пустоту.
— Ружье забрали? — спросил я, с жадностью впиваясь в жестковатое мясо.
— А то… И ружье, и патронташ… Надо было тебе его сразу скинуть, прежде чем геройствовать…
Вот тут я не подумал. Оружие — ерунда, палка, его можно найти или сделать. А вот два десятка патронов… это была серьезная потеря. Порох-то у нас свой был, с его изготовлением проблем не возникало. Но латунные гильзы для перезарядки были дефицитом стратегического значения. У меня, конечно, имелся небольшой личный запас, припрятанный на черный день, но все равно… обидно.
— В следующий раз плётку с собой возьму, — хмуро, без особой веры в голосе, пообещал напарник, имея в виду СВД.
— А смысл? Патронов всё равно нет…
С нарезным оружием, а точнее, с боеприпасами к нему, в последние пару лет стало совсем туго. Основную массу расстреляли в бесконечных войнах и стычках, а то, что осталось, заперли в самых надежных сейфах и берегли как зеницу ока. Лично у меня в тайнике лежал один рожок на АК, десяток патронов к СВД, револьвер с полным барабаном и одна обойма к «Макарову». Да что там говорить, если еще лет пять назад главной валютой были патроны всех калибров, то сейчас все расчеты велись в гильзах для гладкоствольных ружей. «Голыми», конечно, не ходили, порох и картечь делали кустарно, но о какой-либо прицельной стрельбе дальше пятнадцати метров можно было забыть.
— Слышишь? — напарник вдруг резко поднял голову, замер на секунду, а потом, подхватив свой обрез, бесшумно прижался к холодной, шершавой стене.
Я затаил дыхание, отбросив в сторону обглоданную кость. Из темноты, откуда-то сверху, с чердака, донесся тихий, но явственный звук.
Я замер, напрягая каждый нерв, каждый волосок на своем теле. Слух и зрение были моими главными козырями. Но кроме негромкого, тоскливого завывания ветра в разбитых оконных проемах и скрипа где-то прогнившей балки, ничего подозрительного не уловил.
— Вроде разговаривал кто-то… — осторожно, лишь на сантиметр высунувшись за бетонный откос оконного проема, пробормотал напарник. Его лицо в синеватом свете луны виделось бледным и напряженным.
— Показалось… — попытался я успокоить его, а заодно и самого себя. — От ветра скрипит что-то.
Тот постоял еще немного, неотрывно вглядываясь в груды теней во дворе, буркнул что-то неразборчивое себе под нос и, поставив свой обрез в углу так, чтобы он был под рукой, тяжело, с глухим стуком уселся на запыленный бетонный пол.