Не трогая двигатели, я пощелкал теми переключателями, в назначении которых был более-менее уверен. По указателям увидел, что баки полны, аккумуляторы заряжены. «А остальное?» — с тоской подумал я.
Я уже потянулся за планшетом с руководством, надеясь найти хоть какую-то подсказку, как вдруг снаружи донеслись голоса. Сначала приглушенные, потом все ближе и отчетливее.
«Может, обход?» — мелькнула тревожная мысль.
Я стремительно выскочил из кресла, кинулся к двери, но поздно — люди были уже рядом. Вариант только один — спрятаться. Я перелез через какие-то ящики, втиснулся в узкий проход между бочками и фюзеляжем, прижался в самом темном углу и замер, стараясь не дышать.
Шаги приблизились, скрипнула дверь, и по салону заметался луч карманного фонаря. Голоса раздались совсем рядом, прямо у входа. И, к моему величайшему изумлению, они говорили на чистейшем немецком. Настоящем, гортанном, с теми самыми раскатистыми «р» и твердыми согласными.
Но откуда тут немцы? Показалось?
— Es ist heute kalt. Findest du das nicht? — басовито, с легкой хрипотцой проговорил один из вошедших.
— Mir geht es gut, es ist doch warm! — ответил другой, тоже низким, но более молодым голосом.
— Ja! Es ist alt genug… — хрипло добавил третий.
Чуть привстав и выглянув из-за своего укрытия, я обомлел, и у меня по спине побежали мурашки.
Немцы. Самые настоящие. В серо-голубой форме Вермахта, с погонами, в сапогах, в пилотках. Все как в тех старых военных хрониках, что я когда-то видел.
Вслед за первыми тремя в салон самолета ввалились еще человек пять, и все они так же громко и развязно разговаривали по-немецки. Они обсуждали что-то веселое, потому что после каждой фразы дружно хохотали. Потом расселись кто где, дверь с грохотом захлопнулась, и, оглушительно заревев, двигатели «Юнкерса» один за другим ожили. Самолет дрогнул, покатился по полосе, набирая скорость, унося меня в своем чреве в неизвестность, в самое логово врага.
Летели мы недолго, может, минут сорок. Двигатели гудели ровным, монотонным басом, самолет изредка потряхивало в небольших болтанках. Когда наконец почувствовалось, что машина пошла на снижение, а в ушах заложило от перепада давления, я вжался в свой темный угол между бочкой и шпангоутом так, будто хотел просочиться сквозь металл.
Самолёт с глухим стуком коснулся шасси о неровное поле, подпрыгнул на кочке, прокатился еще несколько десятков метров и с шипением тормозов остановился, слегка раскачиваясь на пневматиках. Немцы, дремавшие в салоне, тут же оживились, снова загомонили, обсуждая что-то, показавшееся им смешным. Слышался хриплый смех, шарканье сапог по металлическому полу. Дверь с скрипом отперли, и они гурьбой, толкаясь, ломанулись на выход, на свежий воздух.