Выровняв на секунду машину, я в панике озирался по сторонам и вдруг заметил, что из второй кабины торчит длинный, знакомый ствол. Андрей, бледный как полотно, но с решительным видом, пытался прицелиться из мосинки. Нет, конечно, это был не пулемёт, и даже не калашников. Но, как говорится, на безрыбье и рак — рыба!
А тем временем отмеченный крестами чёрный самолетик снова пикировал на нас сверху, и я опять судорожно крутил штурвал, с трудом понимая, что можно, а что нельзя. Я действовал чисто по физике, на ощупь, руководствуясь лишь одним — желанием выжить. Во всяком случае, так мне тогда казалось. Но машинка — просто огонь! Ничего подобного я в жизни не испытывал. Тут ведь как — пока не припрёт по-настоящему, рисковать по-крупному не станешь. А вот когда прижало — открываются скрытые резервы.
Единственное, что смущало и пугало — я не мог предугадать, где окажется самолет после моих манипуляций. Он не машина, тут всё сложнее, но когда ты, только что летевший на север, уворачиваешься от пикирующего сверху «хищника», а через секунду твой нос уже смотрит на юг, и ты не сразу понимаешь, где верх, а где низ, — это выбивало из колеи. Лево-право, верх-низ я, вроде бы, различал, но так, чтобы, повернув чуть налево и немного вверх, оказаться в совершенно неожиданном положении, — такое со мной было впервые.
Но, похоже, и пилот чёрного истребителя не понимал логики моих действий. Я чётко видел, как он пытался брать упреждение, рассчитывая мой манёвр, но каждый раз оказывался не там, где надо. То есть, я сам-то толком не знал, куда сверну, а он пытался это предугадать! Я думал рвануть вправо с уходом вниз — и он уже бросался туда, а я в последний момент уходил вверх и дальше, по инерции, в левый вираж.
Где-то за спиной сухо и беспомощно щёлкали выстрелы из мосинки. Но шанс не то что повредить что-то жизненно важное вражескому самолету, но и просто попасть в него на таких скоростях и при такой вертлявости, был практически нулевым. Он носился по небу как призрак, на него и взгляд-то было трудно удержать, не то что в прицел поймать.
После очередного сумасшедшего кульбита мне стало настолько плохо, что я понял — высший пилотаж не для меня. Тошнило, в глазах плавали чёрные и цветные пятна, голова раскалывалась. Но, вопреки всему, где-то после пятого или шестого ухода с линии огня я, кажется, начал кое-что понимать. Штурвал всё так же был орудием пыток для моего вестибулярного аппарата, но какие-то элементарные связи между его движением и поведением машины до меня начали доходить.