Пока я проверял поведение самолета и невольно наслаждался полетом, внизу проплыл знакомый силуэт лагеря. Сначала мелькнула мысль сесть, посмотреть, не осталось ли чего ценного, что можно было бы забрать, или хотя бы надежно спрятать. Но мысль о драгоценных литрах бензина, которые уйдут на посадку и повторный взлет, заставила отказаться от этой идеи. Вот она, теория относительности в действии. Где-то, в другом мире, на бензоколонке, бензин стоит полтинник за литр — дорого, но не критично. Где-то его, может, и вовсе раздают, да он никому не нужен. А для нас его цена измерялась не в деньгах, а в человеческих жизнях. Он был нужен, чтобы защитить себя, чтобы заправить генератор для освещения, чтобы запустить насосы для воды, чтобы обработать хоть клочок земли. Он был кровью этого нового мира. Нам вот сейчас не хватало каких-то жалких пятидесяти литров, а на другой чаше весов — будущее целой общины. Металл с авианосца тоже. Этот корабль-кладбище можно пилить на металлолом лет сто, и ещё осталось бы. А ведь кроме голого железа там были механизмы, инструменты, приборы, оружие — всего и не перечислить. Настоящий Клондайк, способный обеспечить жизнь и процветание тысячам людей на десятки, если не сотни лет вперед. Если мы, конечно, доставим о нём весть.

Спустившись над лагерем до четырехсот метров, я внимательно осмотрелся. Ничего нового. Всё стояло на своих местах, покинутое и безмолвное. Людей по-прежнему не видно. С легкой грустью я довернул штурвал, беря курс на северо-запад, и снова начал набирать высоту, поднимаясь до отметки в тысячу метров. Можно было забраться и выше, но небо начало затягиваться сплошной облачностью, а на этой высоте и видимость была еще приемлемой, и до облаков оставалось пространство для манёвра. Впереди нас ждало ещё несколько часов полета. В самом конце, когда бензин будет на исходе, я планировал забраться как можно выше, чтобы максимально увеличить дальность планирования.

Летели спокойно. Я взглянул на часы — в воздухе уже больше двух часов. Несмотря на закрытый фонарь кабины, внутри было прохладно, и я благодарно потянул воротник кожаной куртки повыше. Ровный, монотонный гул мотора, бескрайний, уходящий за горизонт ковёр степи под крылом… Казалось бы, чего ещё надо для счастья? А надо было в следующее мгновение резко, почти рефлекторно, рвануть штурвал на себя и влево, и тут же, не дав опомниться, снова и снова. Я и сам не понял, откуда взялся этот импульс, этот внутренний крик опасности. Но он, без преувеличения, спас нам жизни.

Я поначалу даже не сообразил, что происходит. Лишь услышал резкий, чужеродный звук, врезавшийся в гул мотора — сухое, частое трещание. И что-то маленькое и чёрное, словно шмель, просвистело мимо кабины.