— Не дрейфь! — улыбаясь, попытался я его приободрить, хотя самому было не по себе. — Машина надёжная, проверена! Если в штопор не сорвёт, сядет даже без двигателя, как перышко!

Я не врал. В этом и заключалось главное преимущество биплана перед более современными монопланами — невероятная, почти звериная живучесть. Что наш родной Ан-2, «кукурузник», что те самые «небесные тихоходы», У-2, что ночами громили немцев — все они были сложены, казалось бы, из фанеры и тряпок, но обладали железной волей к жизни. Они возвращались на аэродромы с заглохшими моторами, с продырявленными в решето фюзеляжами, без хвостовых оперений, с оторванными кусками крыльев. Эти фанерные машинки, словно обиженные дети, упрямо тянулись к дому и почти всегда находили способ безаварийно плюхнуться на любое подобие ровной поверхности.

Даже здесь, в этом полёте, у нас был козырь. Максимальная высота, которую мог набрать этот малыш, составляла аж семь тысяч метров. И когда (я мысленно поправил себя — «если») закончится бензин, на одном лишь планировании мы могли пролететь ещё добрых двадцать километров. То есть и место для посадки выберем, и, как говаривал дядя Саша, «ещё и покурить успеем».

— Да не дрейфлю я… — виновато развёл руками Андрей, избегая моего взгляда. — Просто… сон плохой приснился. Вторую ночь подряд. Вот и мерещится всякое…

На слове «сон» я внутренне напрягся.

— А что за сон? — спросил я как можно более нейтрально.

— Да вторую неделю снится. Такой реальный… жуть просто. Будто лечу на каком-то стареньком самолете, вроде этого, но больше раза в три-четыре. Я не за штурвалом, а сзади, вроде как стрелок, наверное… И бомбы ещё сбрасываю…

— Ну и? — я почувствовал, как у меня перехватывает дыхание.

— Ну и всё. Лечу полночи, кажется, потом будто падаю, в море вроде как, но не тону, а на берег выбираюсь… Там пещеры в скале, прячусь, но меня находят, бьют, куда-то тащат, ну и опять бьют. Больно…

— Дальше-то что? — не удержался я.

— А ничего. Просыпаюсь, и будто не спал вовсе, весь разбитый. Вздрагиваю потом, как вспомню…

Судя по описанию, сон ему снился из той же серии, что и мне. Тот же искаженный, военный мир. Только его версия была куда жёстче и беспросветнее. Если пофантазировать, можно было представить, что он видит всё глазами одного из тех несчастных, кто летел на бомбардировщике атаковать вражескую эскадру — тех самых, кого послали на верную гибель.

— А кроме того что бьют, помнишь что-нибудь? — допытывался я. — Детали может быть? Карты какие-то видел? Или на местности ориентиры запомнил?