Слезы бесшумно текут по моему лицу, пока мужчина садится на пятки перед моим телом и начинает водить кончиком ножа по моему платью от груди до лобка. Если нажмет сильнее хоть немного, то сможет вспороть мне брюхо. Таким будет итог? Сначала он изнасилует меня, а после перережет глотку?
Я представляю, как отец и Мэйсон находят мое тело, если вообще смогут. Как папа прижимает его к себе. Оно уже остывшее, а кровь высохла. Может, мои глаза широко распахнуты и успели остеклеть. От этой картины слез становится больше, я снова всхлипываю, а потом еще и еще, не в состоянии остановиться.
— Плачь, девочка. Это лучшая музыка для моих ушей, — хрипло произносит Тобиас и, подцепив край моего карнавального платья, начинает резать его прямо посередине, обнажая меня перед собой.
— Пожалуйста, не надо, — тихо умоляю я, треснутым голосом.
— О, ты сейчас такая милая. Своего парня ты тоже так умоляешь перед тем, как он трахает тебя?
Мэйсон. Мой милый Мэйсон. По крайней мере, я успела сказать ему, что люблю его. Я призналась в этом и, может быть, теперь могу умереть со спокойной душой.
О чем думает человек, оказавшись перед лицом гибели?
В первую очередь я думаю о своем красивом парне. Парне, которого отталкивала несколько месяцев подряд, прежде чем поняла, что не могу без него.
Потом я думаю о маме. Наверное, я бы смогла ее простить. Обнять и поцеловать. Попросить прощения и сама.
Будет ли у меня шанс на это?
Роуз. Ах, Роуз. Я бы хотела стать тетей для ее детей, нянчить этих маленьких азиатов и покупать им всякие сладости, все то, что запрещает им мама.
Папа. Папу я просто люблю, и, лежа здесь, убеждаюсь в том, что это самый сильный мужчина в моей жизни.
Нет ничего важнее папы.
Черт, да, я папина дочка. И мне это нравится.
Тобиас поднимается и, бросив нож на тумбочку так, чтобы я не смогла до него дотянуться, начинает раздеваться. Мои бедра сжимаются, руки по инерции начинают дергаться снова, ведь я полностью понимаю, что сейчас произойдет.
Я хочу вновь начать умолять его. Попросить прощения, не знаю. Сказать хоть что-то, что обласкает его раздутое больное эго и заставит отступить. Но на ум ничего не приходит, а слова прощения не покидают моего рта. Мне надо бороться. Всегда нужно бороться, пока не перестанешь дышать. Ведь так? Пусть бьет меня, кусает или режет, но я не должна позволить ему войти в меня. Это станет точкой невозврата. Я не смогу жить дальше после этого и, если он не убьет меня, то я сделаю это собственными руками.
Голое тело Тобиаса вновь появляется надо мной. Вместо знакомой мне ненависти, в его глазах снова появляется нежность. Это вовсе не любовь, он лишь наслаждается тем, что в эту секунду я спокойна.