— Основываясь на вашем рассказе, я делаю вывод, что вы колоссально перегружены, — считает она, — и перенапряжены.
— Может быть, — пожимаю плечами. — Я не знаю. Я вообще перестала понимать, что со мной происходит.
Я замолкаю и впиваюсь пальцами в мягкую ткань обивки.
— Я чувствую отвращение, — выдыхаю. — И злость. Я ношу её в себе, и она не проходит. Я злюсь на него, на неё, на себя, на его родителей. За то, что не видела, не понимала.
— Всё это нормально. Вы и должны это чувствовать.
— Ещё унижение, — добавляю. — После Нового года я должна была пойти на традиционный завтрак, где собираются жёны его друзей, но я не смогла. Потому что никто из его друзей не попал в тот список, даже если они изменяют жёнам, а он попал. И сейчас, когда мы разводимся и пытаемся договориться, я боюсь идти куда-то, потому что знаю: на меня будут смотреть, меня будут обсуждать за спиной. Мне стыдно. И я чувствую, что со мной что-то не так, потому что я не могу совладать со своими эмоциями. Меня учили не показывать их, но я уже допустила слишком много ошибок.
Слёзы не текут, глаза сухие. Только ком в горле.
Надежда медленно качает головой.
— С вами всё в порядке, — заявляет она. — В такой ситуации невозможно быть правильной, удобной и всё держать в себе. Вы проживаете сразу несколько травм, наложенных друг на друга: предательство близкого человека, выкидыш, угрозу здоровью, потерю опоры, когда рушится вся система координат.
Я киваю, понимая, что она права.
— По нашей прошлой встрече я поняла, что вы считаете себя виноватой в выкидыше, но давайте я это развею. Стресс действительно может влиять, но это не означает, что вы виноваты. Этому предшествовали различные факторы, и вы уже знаете, что основной из них - инфекция.
Судорожно вздыхаю, сил держаться просто нет, и снова выступают слёзы.
— Простите меня, — смахиваю их ладонью. — Я никогда не плачу на людях, но в последние недели стала слишком истеричной. Может, это антибиотики так на меня влияют, но стала часто рефлексировать на тему потери ребёнка, инфекции, ощущения того, что я будто грязная и мне не отмыться.
— Жанель, — она смотрит прямо, — вы не обязаны быть удобной. Никому. То, что произошло, — это нарушение ваших границ. Это не делает вас «грязной». Это говорит о его поступках, а не о вашей ценности. Вы чисты, Жанель. Вы не выбирали эту инфекцию или этот обман. Сейчас вы разрушены. Но это не конец вас как личности. Это конец той версии, которая жила во лжи. Ваша задача — не вернуться прежней, а собрать себя заново.
— Что мне делать? — спрашиваю.