Мама качает головой, прикрывая глаза.
— Жаным, — мама обращается к Аише и касается её руки, — не стоит верить всему, что говорит твой папа.
— Но он мой папа, — восклицает дочь. — Я люблю его.
— Люби его на здоровье, — строго говорю я. — Я не хочу говорить о нём плохо, но было время, когда он сделал мне очень больно. Ты уже взрослая, я могу говорить об этом открыто.
— Ты про тот «список»? — глаза Аиши горят.
— Список… Знала бы ты, сколько несчастья мне принёс этот список и всё, что было после. Буду с тобой честной: я не доверяю твоему отцу.
Аиша опускает голову и думает о чём-то. Как бы мне хотелось, чтобы она поделилась своими мыслями, но вместо этого мы переглядываемся с мамой и ждём.
— Я должна это обдумать, — заявляет она, посмотрев на нас. — Можно я к себе пойду?
— Можно, — киваю я, и она без лишних слов встаёт и убегает к себе.
— Господи! — взываю я, упершись локтями в стол и схватившись за голову. — Что с ней?
— Мятежный дух, — ведёт плечом мама. — Вспомни себя в двадцать один, когда ты влюбилась в Анвара. Я говорила тебе, что он бабник, а ты слушать не хотела.
— Дурная была. Тебе надо было меня выпороть ещё тогда.
— Твой отец бы меня потом выпорол, — усмехнулась она. — Он выполнял все твои желания. И выйти замуж за Анвара было одним из них.
— Внешность, как оказалось, обманчива.
— Я чувствовала, что он тебе не подходит. Как в воду глядела, — на тонких губах мамы снова расцветает фирменная ухмылка. — Единственное, что я проморгала, — так это твой роман с Тамерланом.
Мама изящно и очаровательно гладит указательным пальцем ободок чашки. На несколько секунд я заворожённо наблюдаю за этим.
— Скажи, на похоронах Батимы вы уже были парой? — спрашивает, покосившись на меня.
— Да, — отвечаю честно, промолчав про то, что Батима узнала о нас раньше.
— А в Стамбул ты ездила вовсе не на выставку? — продолжает допрос ма.
Сердце предательски стучит, и я чувствую себя подростком, которого мама застукала за ложью. Облизнув пересохшие губы, признаюсь:
— Не было никакой выставки. Мы провели три дня вдвоём.
Мамин рот приоткрывается в молчаливом восклицании. Затем она прищуривается и склоняет голову набок:
— Вы предохранялись?
— Мама! — рявкаю я, краснея.
— Смотри, Жанель, — усмехается она. — Не будь легкомысленной.
И вдруг я отчётливо понимаю одну вещь, которая крутилась в голове и прозрачным облаком витает над душой.
— А что здесь такого? — мой тон больше напоминает вызов и бунт. — Может быть, я хочу родить от него?
Мама обдумывает мои слова, многозначительно вздыхает и отвечает:
— Значит, ты действительно его так сильно любишь?