– Он пришёл ко мне летом, – сказал Звягинцев. – Этот Стужин. Тимофей. Рябой, огромный, говорит вежливо, улыбается. Попросил сделать ему одну вещь. Порошок, чтобы снимать жар. Для себя. Он, мол, ледяной, от жары мучается. Принёс материал. Вот такую баночку. – Пауза. – Вы знаете, что такое выжимка дара, молодой человек?
– Нет.
– И не нужно вам знать. Это когда ледяной высокой силы держит руки над солью и вливает в неё свой холод. Часами. Днями. Соль меняется. Кристаллы перестраиваются. Становятся похожими на иней, только тяжелее. Если эту соль растворить в воде, вода не становится холоднее. Вот в чём фокус, понимаете? Она на ощупь такая же. На вкус такая же. Без цвета, без запаха. Холод в ней спит. Он просыпается только в одном случае.
– В каком?
– Когда встречает огонь. – Звягинцев помолчал. – Обычному человеку от хлада ничего не будет. Ну, озноб. Ну, насморк к вечеру. Ледяному – тем более ничего, для него это как стакан колодезной воды. А вот огневику… Внутри огневика, молодой человек, горит то же самое, что горит у него на ладони. Его дар живёт в крови. Хлад попадает в кровь – и холод просыпается. Весь сразу. Встречает огонь и гасит его. Изнутри. За минуту. Сердце огневика останавливается, как останавливаются часы, если их облить водой.
Я сидел на корточках у холмика номер двести семнадцать и чувствовал, как у меня леденеют пальцы. Не от дара.
– А потом? – спросил я. – Что находят?
– Ничего, – сказал Звягинцев. – Вы ведь судебный медик, правда? Я слышу по вопросам. Ничего не находят. Сердечный удар. Апоплексия. Огневики часто умирают от сердца, у них кровь горячая, сосуды изнашиваются. Через час холод уходит, и всё. Ни следа. Я сам это проверял. На крысах. Потом – на огненной ящерице из зоологического сада. Она умерла за сорок секунд. Я потом три ночи не спал.
Он замолчал, и я понял, что он не хочет говорить дальше. И понял почему.
– Вы сделали ему порошок, – сказал я.
– Я сделал ему порошок, – сказал Звягинцев. – Хороший порошок. Чистый. Мелкого помола, растворяется мгновенно. Я был горд своей работой, молодой человек. Я сорок лет не перепутал ни одной прописи. А тут мне впервые в жизни заказали что-то, чего никто, кроме меня, не смог бы сделать. – Пауза. – А через месяц, в сентябре, в Москве умер князь Огнев-Збаражский. Огневик. Шестьдесят лет. Апоплексия на званом обеде. Я прочитал в газете. И понял.
Князь Огнев-Збаражский, подумал я. Первая из четырёх смертей Никодима. Три года назад.
– Я пошёл в сыск, – сказал Звягинцев. – Сам. Хотел рассказать. Меня выслушали очень внимательно. А через неделю арестовали меня. По доносу. Свидетелем был Стужин. Сказал, что это я ему продавал, а не он мне. Что он покупал у меня для себя, от жары. А рецепт мой, и порошок мой, и ящерица моя. – Голос стал совсем тихим. – В Бутырке ко мне в камеру через месяц подсадили одного человека. Ночью. Он не сказал ни слова. Только положил мне руку на грудь. Холодную, как железо на морозе. И я больше не проснулся.