Лужин, подумал я. Ладонь на сердце. Глеб, ладони на плечах. Звягинцев, рука на груди. Три года.
– Аристарх Ильич, – сказал я. – Тот, кто приходил к вам в камеру. Он ничего не говорил? Совсем?
– Совсем, – сказал Звягинцев. – Но за дверью камеры кто-то стоял. Пока тот держал руку. Я слышал. Кто-то шептал. Очень тихо. Я тогда решил, что молится. Теперь думаю – считал.
Ветер прошёл по опушке. Старая ель над холмиком качнулась и осыпала меня сухими иглами.
– Мне нужно знать главное, – сказал я. – Если человек выпил хлад. Огневик. Есть противоядие?
– Нет.
Он ответил сразу, без паузы, как отвечают на вопрос, на который давно ответили сами себе.
– Я три года думал об этом здесь, молодой человек, – сказал Звягинцев. – Мне больше нечем было заняться. Я перебрал всю фармакопею. Всё, что знаю. Всё, что знал мой отец. Нет. Хлад действует быстрее, чем кровь успевает принести что-нибудь к сердцу. Через десять секунд после глотка огневик чувствует холод в груди. Через двадцать – не может говорить. Через сорок – не может стоять. Через минуту его нет. Даже если рядом с ним будет стоять лучший лекарь Москвы, со всеми лекарствами мира, – он ничего не успеет. Никто не успеет.
Я встал. Колени не гнулись, ноги затекли. Фонарь мигал. Ель над головой гудела на ветру.
– Значит, ничего нельзя сделать, – сказал я.
– Нет, – сказал Звягинцев. – Я этого не говорил. Я сказал, что нельзя спасти. Это разные вещи, молодой человек. Вы же медик. Вы должны понимать разницу.
Он помолчал.
– Если хлад уже в крови, его ничем не достать. Но пока он в чаше – это просто вода. Безвредная. Её можно вылить. Её можно не пить. Её можно выбить из рук. – Пауза. – Остановить можно только до глотка.