Дед не ответил. Иней на мраморе перестал расти.
– Устал я, внук, – сказал он вдруг другим голосом, глухим и старым. – Пять лет лежу, а будто сто. Иди. И не ходи сюда больше. Нечего тебе тут.
Я понял, что больше он не скажет. Дверь закрылась. Мягко, без хлопка, но закрылась.
Я постоял ещё минуту в холодной темноте, слушая, как за стеной гудят шестнадцать поколений моих – не моих – предков. Потом повернулся к лестнице.
– Святослав, – окликнул дед.
Я остановился.
– Ты на неё похож, – сказал он. – Очень. Мстислав потому на тебя и не смотрит. Не может.
И совсем тихо, так, что я едва расслышал сквозь гул:
– Твоя мать ушла не так, как говорят.
Шофёр Пётр оказался именно таким, каким его описал Ярополк: человеком, который служит роду тридцать лет и, судя по всему, собирается служить ещё столько же, даже если для этого придётся пережить всех его членов. Седой, плотный, неторопливый, с аккуратно подстриженными усами и руками, которые лежали на руле так спокойно, будто машина ехала сама, а он просто присматривал.
Я смотрел на него всю дорогу. Не из подозрительности – по привычке. Сорок второй размер обуви, не больше. Походка, когда он открывал мне дверцу, ровная, без малейшей хромоты. На тёмно-синей куртке все пуговицы на месте, ни одной оторванной нитки. Ногти чистые, без следов глины в лунках, хотя такую глину, как у Зарецких, отмыть до конца трудно и через двое суток.
Не он, отметил я про себя. И почувствовал что-то похожее на облегчение. Пётр мне нравился. Он за всю дорогу сказал три слова: «Доброе утро», «Тихое Поле» и «Приехали». В этом доме это была почти исповедь.
Мы въехали в село в начале одиннадцатого. И я сразу понял, что что-то не так.
У ворот погоста стояли две машины. Обе серые, длинные, без гербов, с одинаковыми номерами, отличавшимися только последней цифрой. Возле них курил молодой человек в сером пальто и такой же серой шляпе. Увидев «Руссо-Балт», он бросил сигарету, затоптал её и быстро ушёл в сторону дома смотрителя.
– Синодальные, – сказал Пётр. Четвёртое слово за день.
И впервые за всю дорогу посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Не испуганно. Скорее, сочувственно, как смотрят на человека, которому предстоит неприятная, но неизбежная процедура. Удаление зуба, например. Или вскрытие.
* * *
В доме смотрителя шёл обыск.
Делали его аккуратно, я бы даже сказал – профессионально. Двое мужчин в сером работали молча и методично: один перебирал вещи в моих чемоданах и складывал их обратно в том же порядке, другой простукивал половицы на втором этаже. Ничего не швыряли, ничего не ломали. Так в моём мире работала хорошая следственная группа, когда приходила с обыском к человеку, на которого у неё ещё ничего не было, но очень хотелось.