– Садитесь уже, барин. Опоздаем, лавочник ругаться будет.
Я залез в кабину. Печка, как и было обещано, не работала. Это было неважно: мне было одинаково холодно и с печкой, и без.
Мы выехали из Тихого Поля по пустой тёмной улице, мимо спящих домов и молчаливой церкви. Погост остался позади, и гул голосов постепенно затих, как затихает море, когда уезжаешь от берега. Остался только генерал, ворчащий в перстне про несчастный транспорт, который в его время даже обозникам постеснялись бы выдать.
Алёна вела машину быстро и уверенно, без всякого почтения к ямам, поворотам и законам физики. На каждом ухабе бидоны в будке звенели, как колокола на Пасху, и я начал понимать, почему у её деда такие крепкие руки. Вероятно, он просто однажды проехался с ней пассажиром.
На шоссе небо начало сереть. Встречных машин почти не было. Я смотрел в боковое зеркало, мутное, треснувшее в углу, и сначала просто смотрел. А потом начал смотреть внимательно.
Позади, метрах в двухстах, ехала машина. Тёмная, длинная, без включённых фар, хотя ещё не рассвело. Она появилась сразу за Тихим Полем, у поворота на шоссе, и с тех пор держалась на одном и том же расстоянии. Когда Алёна разгонялась, машина разгонялась. Когда Алёна тормозила перед ямой, машина тормозила тоже.
На заправке у развилки мы остановились: грузовичок Алёны пил бензин, как Фомич пил всё остальное. Тёмная машина остановилась на обочине метрах в ста от заправки. Из неё никто не вышел. Фары так и не загорелись. Только когда мы тронулись, она тронулась тоже, плавно, будто привязанная к нам невидимым тросом.
– Алёна, – сказал я как можно спокойнее. – У тебя часто бывают попутчики?
Она взглянула в зеркало. Потом ещё раз. Лицо у неё стало сосредоточенным, как у человека, который заметил в молоке муху.
– Никогда, – сказала она. – В пять утра по этой дороге только я да автолавка по средам.
Я снова посмотрел в треснувшее зеркало. Тёмная машина шла позади, не приближаясь и не отставая.
За нами всю дорогу ехала чужая машина.
Тёмная машина отстала на Садовом кольце. Просто в какой-то момент её не оказалось в зеркале – так же незаметно, как она в нём появилась. Я перебрал в уме варианты. Отец Никодим, который обещал навещать меня, где бы я ни находился. Отец, который решил присмотреть за ссыльным сыном. Или тот, кто считал до сорока и улыбался у могилы. Ни один вариант мне не нравился, но последний не нравился больше всех.
Алёна высадила меня у лавки в Хамовниках в начале восьмого, сгрузила бидоны с такой скоростью, что лавочник не успел начать ругаться, и строго сказала: