Я знал эту улыбку. Я видел её в отцовском кабинете, в зале Ратмировых, в коридоре второго этажа, когда он обнимал меня, как вернувшегося с войны.
На второй створке медальона, под таким же стеклом, был вложен листок плотной бумаги, сложенный вчетверо. Я вынул его кончиками пальцев и развернул.
Две строчки. Почерк мелкий, ровный, с наклоном вправо. А ниже, отдельно, ещё два слова. Те самые, что стояли на ленте маленького венка из белых роз у могилы Лизы: «Моей Лизе».
«Л. и В. Помолвлены 1 сентября. Тайно – до Казанской. Навсегда».
– Что там, барин? – шёпотом спросила Алёна у меня за спиной.
Я не ответил.
В медальоне, обнявшись, улыбались Лиза Зарецкая и мой дядя Всеволод.
Марфа Ильинична отдала мне медальон за те же сто пятьдесят рублей, ни копейкой больше. Пересчитала деньги дважды, вписала в книгу Евсея Карпыча своим круглым детским почерком: «Выкуплено», – и перекрестила меня на пороге, как родного.
– Ты уж, Алёнушка, своего жениха корми, – сказала она на прощание. – Совсем синий.
В кузове молочного грузовичка, под брезентом, среди пустых бидонов, звеневших на каждой колдобине, я сидел, сжимая медальон в кулаке, и раскладывал всё по полочкам. Как раскладывал двадцать лет подряд, прежде чем сесть писать заключение.
Лиза и Всеволод были тайно помолвлены. С первого сентября, до Казанской. Вдовец за сорок и девятнадцатилетняя княжна из чужого рода – такую помолвку и правда держат в тайне, пока не поговорят с родителями. Двенадцати дней до Казанской Лиза не дожила.
В ту ночь она шла к беседке у пруда. К кому шла – не сказала. Но кто зовёт девушку ночью в беседку? Жених.
А в беседке, или рядом с ней, она услышала то, чего не должна была слышать. И двое – один держал, второй считал шёпотом – опустили её под воду.
Через две недели слуга Всеволода раскопал её могилу и снял с шеи медальон. Ради медальона копать не стали бы. Ради того, что внутри, – стали бы. Если бы кто-нибудь открыл его, все узнали бы, к кому Лиза шла той ночью.
Человек, который шептал Глебу в машине, сжёг векселя у себя на ладони и даже не дёрнулся. Огневик. От него пахло гарью. И ладаном.
Дядя Всеволод, вспомнил я обрывком чужой памяти, после смерти жены каждый вечер ходил к вечерне. Двадцать лет подряд. Святослав в детстве завидовал ему: дядю никто не заставлял ходить в церковь, а он всё равно ходил.
– Он, – сказал генерал. Не спросил. Сказал так, как говорят о погоде. – Я тебе ещё в машине сказал, лекарь, в первый же день. Не нравился он мне никогда. Улыбка у него мокрая.
«Улыбки к делу не подошьёшь».
Это была старая поговорка нашего бюро. Мы так отвечали следователям, которые приходили к нам с готовой версией и ждали, что экспертиза её подтвердит. Фотография в медальоне доказывала, что Всеволод любил Лизу. Не больше. Любовь – не преступление. Пуговица доказывала, что кто-то из слуг Ратмировых был у разрытой могилы. Аким заложил медальон. Аким. Не Всеволод.