А всё остальное мне рассказали мёртвые. Утопленница, письмоводитель и дуэлянт. Свидетели, которых никто, кроме меня, не слышит. Показания, которые принесёт в Совет родов отречённый сын, официально сидящий в монастыре на хлебе и воде. Могильщик с нечистым даром.
Меня бы выслушали. Вежливо. А потом вызвали бы отца Никодима, и тот уже не стал бы ждать меня с фонарём у реки.
– Значит, надо говорить с отцом, – сказал генерал.
«Отец меня не станет слушать».
– Станет или нет – не знаю. Но если не скажешь ему, он через девять дней поднимет чашу. Ты сам знаешь, что в ней будет.
Я знал. Вернее, догадывался. Лужин говорил о подлоге в бумагах Совета. Глеба наняли, чтобы я не дожил до Михайлова дня. Тот, кто шептал, расчищал доску. Значит, на Михайловом дне должно было случиться что-то, чему я очень мешал. А чему я, сын с нечистым даром, вообще мог помешать?
Только одному. Я слышу мёртвых. А на Совете, если всё пойдёт так, как задумано, мёртвым станет мой отец.
* * *
Шофёр Пётр согласился встретиться со мной в одном из переулков у Остоженки, в маленьком трактире, где пахло кислой капустой, жареным луком и мокрыми валенками. Он выслушал меня молча, не перебивая, разминая в пальцах незажжённую папиросу. Потом сказал:
– Князь в семь часов едет из Совета домой. Я поеду через Зубовский. Там у Зачатьевского монастыря есть один глухой проулок, фонарь там третий год не горит. Я остановлюсь на две минуты. Пожалуюсь, что мотор барахлит. Дальше ваше дело, Святослав Мстиславович.
– Он может приказать вам ехать дальше.
– Может, – согласился Пётр. – Тридцать лет служу. Ни разу ещё не приказывал.
В семь часов четыре минуты длинный чёрный автомобиль с соколом на дверце свернул в глухой проулок у Зачатьевского монастыря и остановился, вздрогнув всем корпусом, будто и правда барахлил мотор. Пётр вышел, открыл капот и сунул туда голову. Я подошёл к задней дверце и постучал в стекло.
Стекло опустилось.
Отец сидел на заднем сиденье в тёмном пальто, с бумагами на коленях. Свет из дальнего окна падал на его лицо – тяжёлое, неподвижное, с резкими складками у рта. Он посмотрел на меня так, как, наверное, смотрел на документ с ошибкой. Не удивился. Мстислав Ратмиров, кажется, вообще разучился удивляться.
– Ты в обители, – сказал он.
– Официально – да.
– Сбежал.
– Это долгая история.
– У меня нет на неё времени. – Он не закрыл окно. Это я тоже отметил. – У тебя две минуты, пока Пётр делает вид, что чинит мотор, который он перебрал собственными руками в прошлый четверг. Говори.
Я сказал. Быстро, как на докладе у начальника, который читает только первую и последнюю страницы заключения. Лиза. Беседка. Раскопанная могила. Медальон. Аким. Лужин и подлог в бумагах Совета. Глеб, нанятый убить меня на поединке. Шёпот. Ладан и гарь.