На кухне мы просидели час. Марфа Ильинична плакала, рассказывала про блины и квас, про то, какой Евсей Карпыч был хозяйственный и какой упрямый, про то, что не знает теперь, что делать с ломбардом, с закладами, с железным шкафом, к которому Евсей Карпыч её тридцать лет не подпускал. Алёна слушала, кивала и подливала чай. Я сидел в углу, у печки, в тулупе, и молчал. Марфа Ильинична решила, что я Алёнин жених, и сама себе это объяснила: «Застенчивый, видно».
Когда пирог был съеден наполовину, Алёна сказала:
– Марфа Ильинична. Тут дело такое. Барин мой… то есть Слава… он ищет одну вещь. Девичью. Её у покойной невесты украли, понимаете? У покойной. Прямо с шеи. А потом в заклад снесли. К вам.
Марфа Ильинична перестала плакать.
– С шеи? У покойницы?
– У покойницы.
– Это ж грех какой, – сказала Марфа Ильинична шёпотом. И перекрестилась. И, кажется, это решило дело лучше любых моих доводов.
* * *
Железный шкаф стоял в задней комнате ломбарда, в темноте, пахнущей пылью, нафталином и чужими несчастьями. Марфа Ильинична долго перебирала ключи на связке, роняла их, вздыхала, наконец нашла нужный. Ящик номер сорок три выдвинулся с противным скрипом.
В ящике лежал маленький бархатный мешочек с бумажной биркой. На бирке почерком Евсея Карпыча: «Медальон зол. с эмал. Сидоров А. 150 р.».
Я развязал мешочек.
Медальон был тёплым. Нет, не тёплым – просто холод моих пальцев был таким, что даже нагретый комнатным воздухом металл казался тёплым. Маленький, овальный, с перепелиное яйцо, но тяжёлый для своего размера. Голубые эмалевые незабудки на крышке. На обороте, как и говорил Евсей Карпыч, вензель: «Л» и «З», переплетённые, как стебли.
Сбоку, у самого замочка, на золоте была царапина. Свежая. Как будто медальон снимали с шеи торопливо и неумело, и он зацепился за что-то. За пуговицу. Или за край гроба.
Я подумал о Лизе. О том, что она лежит на погосте, в развороченной и снова засыпанной могиле, и говорит только то, что сама хочет. И о том, что я так и не спросил её, что было в медальоне. Она бы не ответила. Но я даже не спросил.
Замочек был крошечный, тугой. Я подцепил его ногтем.
Медальон открылся.
Внутри, под тонким выпуклым стеклом, была фотография. Маленькая, овальная, но очень чёткая, сделанная, видимо, в хорошем ателье. Двое. Девушка в светлом платье, с распущенными волосами, смеющаяся так, как смеются только очень счастливые и очень молодые люди. Лиза Зарецкая. Я видел её портрет в траурной рамке в Колонном зале. Там она смеялась одна.
А рядом с ней, положив руку ей на плечо, стоял мужчина. Лет на тридцать старше. Высокий лоб, седина на висках, мягкая, немного виноватая улыбка. Он смотрел не в объектив, а на неё. Так, как смотрят на человека, которого любят и не могут поверить, что он рядом.