И закричала куда-то в сторону купеческой решётки так пронзительно, что я едва удержал стену:
– Евсей Карпыч! Евсей Карпыч, вылезай, спишь, что ли? Тут барин тебя спрашивает! Живой барин, Ратмиров! Ну вылезай, говорю, не позорь кума!
Из-за купеческой решётки донёсся звук, похожий на то, как очень толстый человек просыпается после сытного обеда и долгой дрёмы. Кряхтение, вздох, ещё вздох
– Чего орёшь, Груня, – сказал басовитый, сиплый голос. – Покойника разбудишь.
– Ты и есть покойник, Евсей Карпыч.
– Пятый день всего. Не привык ещё.
Евсей Карпыч Пузанов, купец второй гильдии, кум Аграфены Пахомовны по её третьему мужу, держал ломбард «Залог и честь» в Сретенском переулке. Держал тридцать лет. Пять дней назад он съел за обедом тарелку горячих блинов с икрой, запил холодным квасом, крякнул, сказал жене: «Хорошо!» – и умер прямо за столом. Инсульт, решил я по описанию. Здесь, наверное, сказали бы – апоплексия. Аграфена Пахомовна считала, что это лучшая смерть, какую только можно пожелать купцу, и немного ему завидовала.
Хоронить его привезли в Тихое Поле, в фамильную ограду Пузановых. А ломбард остался вдове.
– Золото в заклад, – повторил Евсей Карпыч, когда Аграфена Пахомовна, перебивая саму себя, объяснила ему, чего я хочу. – Последние две недели. Барин, да я каждый день золото брал. Кольца, серьги, часы, табакерки. Москва вся в долгах, а долг без ломбарда не живёт: кто должен, тот и несёт туда золото.
– Медальон, – сказал я. – Девичий. Скорее всего, на цепочке. Скорее всего, дорогой. И принёс его не хозяин, а слуга. Слуга из хорошего дома.
Евсей Карпыч засопел.
Я ждал. Он не был обязан мне отвечать. Первая ступень: мёртвые говорят только то, что сами хотят. Можно было бы спросить по-другому, как я спрашивал Лужина, – но после монастыря у меня не осталось на это ни сил, ни тепла. Оставалось надеяться, что купцу самому интересно.
Купцу было интересно. Купцы, как я понял, интересуются всем, что пахнет деньгами, даже после смерти.
– Был такой, – сказал наконец Евсей Карпыч медленно. – Был, барин. За неделю до моей кончины. Вечером, к закрытию. Медальон золотой, работы хорошей, с эмалью – незабудки по крышке, голубые. Цепочка тонкая, венецианская. А на обороте вензель. «Л» и «З», переплетённые. Я ещё подумал: девичья вещь, а принёс мужик.
– Какой мужик?
– Служивый. Средних лет, лицо сонное, глаза рыбьи. Куртка тёмно-синяя, форменная, на пуговицах сокол. Я сразу понял, из какого дома. Ратмировских людей по всей Москве знают. – Евсей Карпыч помолчал. – Одной пуговицы у него не хватало. Внизу, у самого подола. Нитки торчали. Я ещё подумал: в таком доме служит, а пуговицу пришить некому.