Сомов голосовал против. Это было видно по его лицу.
Никодим, когда члены комиссии поднялись, на секунду задержался у стола и посмотрел на меня.
– Поздравляю, Святослав Мстиславович, – сказал он негромко. – Теперь вы мой. Официально.
Не знаю, было ли это угрозой. Звучало это скорее как обещание.
В коридоре, у выхода из анатомического театра, меня догнала Мирослава. Она шла быстро и остановилась передо мной так же, как тогда, в Колонном зале, загородив дорогу.
– Вы опять всех удивили, Ратмиров.
– Это не нарочно.
– Глеб не выходит из дома, – сказала она, не меняя тона. Голос был ровный, а пальцы в перчатках сжались. – Он говорит, что вы его чуть не убили.
– Я его не убил, – сказал я. – Хотя он, кажется, собирался.
Она замерла. Иней пробежал по рукаву её мантии от запястья до локтя. Секунду она смотрела мне в глаза своими прозрачными, ледяными глазами, и мне показалось, что она хочет что-то сказать. Что-то важное.
Но она промолчала, развернулась и ушла.
Я пошёл к лестнице. Коридор медицинского факультета был длинным, гулким, с высокими окнами по одной стороне и рядом дверей по другой. Таблички на дверях: «Кафедра нормальной анатомии». «Музей анатомических препаратов». «Холодильное отделение. Посторонним вход воспрещён».
У последней двери я остановился, сам не зная почему.
За ней были мёртвые. Много. Я чувствовал их, как чувствуют холод из открытого погреба. Невостребованные. Те, кого никто не забрал из больниц, у кого не нашлось родных, денег или времени. Они лежали там, за дверью, и ждали, когда студенты будут учиться на них резать.
И среди тихого, сонного гула за дверью вдруг пробился один голос. Мужской, сухой, тонкий, как у человека, который всю жизнь говорил шёпотом в присутственных местах.
– Ратмиров? Ты ведь Ратмиров? Я слышал, что они говорили на испытании. – Голос задрожал. – Ты ищешь того, кто убил Лизу Зарецкую?
Я замер, положив руку на холодную ручку двери.
– Он убил и меня.
Дверь была заперта. Табличка «Посторонним вход воспрещён» висела на ней не для красоты, а кодовый замок под табличкой – тем более.
– Кто ты? – спросил я одними губами, прислонившись лбом к холодной двери.
– Лужин, – торопливо ответил голос. – Пётр Семёнович Лужин. Письмоводитель канцелярии Совета родов. Коллежский асессор. – Пауза. – Бывший, разумеется. Всё теперь бывшее.
– Подождите меня, Пётр Семёнович.
– Мне, знаете ли, спешить некуда, – с горькой иронией сказал голос. – Меня здесь три недели как держат.
Я отошёл к окну и достал треснувший телефон.
Митя ответил на третьем гудке, и голос у него был такой, будто я позвонил ему в три часа ночи, а не в половине четвёртого дня.