Это была правда. И он знал, что это правда. И знал, что я знаю.
– Он тебя выбросил, – повторил дядя. – А я – нет.
На его лице было столько тепла, что я на секунду – всего на одну – почувствовал, как Святослав внутри меня тянется к этому теплу, как замёрзший тянется к печке. Восемнадцать лет этот мальчик ждал, что кто-нибудь в этой семье скажет ему именно эти слова.
– В Совете родов скоро будут перемены, – сказал дядя ещё тише. – Большие. Многое изменится, Славушка. Многое станет на свои места. Роду нужен будет глава, который не стыдится своих детей. И нужны будут люди, которые знают то, чего не знают другие. – Он помолчал. – Которые слышат то, чего не слышат другие.
Он положил мне руку на плечо. Тёплую. Горячую. Сквозь пальто и оба шарфа я почувствовал её тепло, и мой холод под его ладонью отступил, как отступает иней на стекле, когда на него дышат.
На мгновение мне стало тепло. Впервые за много дней.
И именно поэтому я понял, что сейчас услышу.
– Приходи со мной на Совет, – сказал дядя Всеволод. – И род будет твоим.
Я сказал, что подумаю.
Дядя кивнул, будто иного и не ждал. Убрал руку с моего плеча – и холод сразу вернулся, весь, разом, будто с меня сдёрнули одеяло. Дядя увидел, как я вздрогнул, и улыбнулся с сочувствием.
– Думай, – сказал он. – Только недолго, Славушка. До Михайлова дня мало времени. А Пётр, кстати, получит расчёт. Сегодня. Мстислав не любит, когда его возят по глухим проулкам. Я, конечно, пытаюсь его отговорить.
Он надел шапку и вышел из притвора. Свеча у иконы архангела горела ровно, не колеблясь.