Пётр захлопнул капот.
– Готово, ваше сиятельство, – сказал он громко. – Свеча. Можно ехать.
Отец перевёл взгляд на бумаги у себя на коленях.
– Возвращайся в обитель, Святослав, – сказал он. – Если об этом узнает Совет, тебе никто не поможет. Даже я.
Стекло поднялось. Машина тронулась, мягко, без единого рывка, и через несколько секунд её красные огни скрылись за углом Зубовского бульвара.
Даже я, – повторил я про себя слова отца. Сказал так, будто иначе помог бы.
* * *
Я пошёл вдоль монастырской стены, в сторону от Зубовского, туда, где в конце проулка ждала Алёна со своим грузовичком. Под ногами чавкал мокрый снег. Окна домов напротив светились жёлтым, и в каждом окне кто-то ужинал, читал или ругался, и никого из них не собирались травить через девять дней.
– Славушка.
Я остановился.
Голос шёл из-за спины, из темноты у ворот монастыря. Тёплый, мягкий, чуть усталый. Голос, который Святослав слышал всё детство – в коридорах, в саду, за праздничным столом, – и который ни разу в жизни на него не повысился.
Дядя Всеволод вышел из-под арки ворот. В длинном сером пальто, без шапки, с непокрытой седеющей головой, на которую падал снег. Руки он держал в карманах. Улыбался так, как улыбаются родственники в больничном коридоре, когда наконец находят того, кого искали.
– Не пугайся, – сказал он. – Я не подкрадывался. Я тут на вечерне был, в Зачатьевском. Каждый вечер хожу, ты же знаешь. А тут выхожу – и Пётр с мотором возится. А в машине – Мстислав. А у машины – ты. – Он покачал головой. – Пётр перебирал этот мотор в прошлый четверг. Своими руками. Я сам видел.
За Петра, подумал я, стоит заступиться потом. Если будет кому заступаться.
– Здравствуй, дядя.
– Здравствуй, мальчик. – Он подошёл ближе, вгляделся в моё лицо, и на его собственном проступила такая неподдельная тревога, что у меня внутри что-то дрогнуло. Тело Святослава помнило этого человека. Помнило, как он подсаживал его на лошадь, как приносил с ярмарки леденцы, как сидел на краю кровати, когда Святослав болел корью. Тело помнило и не верило тому, что знала голова. – Господи, ты весь синий. Тебя в обители что, не кормят? Пойдём. Пойдём хоть в притвор, там тепло. Пять минут.
– Не ходи, – сказал генерал очень тихо.
Я пошёл.
Не потому, что не послушался генерала. Потому, что знал: если подозреваемый сам зовёт поговорить – надо идти. Он скажет больше, чем собирался. Они всегда говорят больше.
* * *
В притворе Зачатьевского монастыря было тепло, полутемно и пусто. Вечерня кончилась. Старушка-свечница у ящика гасила лампадки длинным медным колпачком на палке и не обращала на нас внимания. Пахло воском, ладаном и мокрой овчиной от чьей-то оставленной на скамье шубы.