– Он правда в порядке, – сказал он. – Вазовагальный… Нет, рефлекторный… Как вы это сделали?
– Немного учился медицине, – сказал я.
Глеб застонал и открыл глаза. Долгомиров склонился над ним, что-то торопливо зашептал. Глеб посмотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде больше не было удовлетворения. Только холодная, растерянная злоба человека, у которого всё было задумано до мелочей, а получилось совсем иначе.
Я поднял глаза. Мирослава у машины не шелохнулась. Только шуба на её плечах вся, от воротника до подола, покрылась инеем.
– Браво, – тихо сказал поручик Бельский у меня под ногами. – Сто лет такого не видел. Даже за осечку обидно не так.
Я хотел ему ответить. И не смог.
Холод пришёл не снаружи. Он поднялся изнутри, из самой глубины, оттуда, где у меня в груди было новое, восемнадцатилетнее сердце. Всё, что я держал за стеной, – голоса поляны, гул под травой, лёд Глеба, мой собственный дар, который я, оказывается, тратил всё это время, сам того не замечая, – всё это вдруг прорвалось разом, как вода через плотину.
Трава вокруг меня побелела на метр. Потом на два. Пальцы перестали чувствоваться. Колени подогнулись, как у Глеба минуту назад, только подхватить меня было некому.
Последнее, что я увидел, – как Митя бросается ко мне с раскрытым чемоданчиком, а над ним, в сером небе, кружится первый снег.
Я подумал: «Рановато для снега».
И провалился в холод.
Очнулся я среди бидонов.
Сначала был звук: звон металла о металл, ритмичный, оглушительный, как будто кто-то бил в набат прямо у меня над ухом. Потом запах: кислое молоко, бензин, овчина. Потом тряска. И только потом я понял, что лежу в будке молочного грузовичка, на дне, завёрнутый в два тулупа и одеяло, а вокруг меня, прихваченные верёвкой, подпрыгивают на ухабах пустые бидоны.
Надо мной, скрючившись на перевёрнутом ящике, сидел Митя и держал меня за запястье. Очки у него запотели, пальто было по-прежнему застёгнуто не на те пуговицы.
– Очнулись, – сказал он с облегчением человека, которому только что сообщили, что экзамен перенесли. – Не двигайтесь. Пульс сорок четыре. Вы холодный, как… как…
– Как покойник, – подсказал я. Губы двигались плохо, будто чужие. – Не стесняйтесь. Мне не обидно.
– Я хотел вас в лечебницу везти. Даша не дала. Сказала, что в лечебнице через час будет ваш отец, через два – Синод, а через три – газетчики. Позвонил по последнему номеру в вашем телефоне. Приехала какая-то девушка с бидонами и сказала, что знает, что с вами делать.
Я хотел сказать, что Дарья права, и что девушка с бидонами тоже права, и что вообще все сегодня молодцы. Но вместо этого провалился обратно.