* * *
Потом были три дня, которые я помню кусками, как плохо склеенную плёнку.
Печь. Меня положили на печь, на лежанку под самым потолком, где летом сушат травы, а зимой спят старики и коты. Подо мной было горячо, сверху – два одеяла, тулуп и ещё что-то тяжёлое, пахнущее псиной. Позже выяснилось, что это была попона, которой Фомич укрывал лошадь, когда лошадь у него ещё была.
Грелки. Алёна меняла их каждый час: в ногах, под мышками, на груди. Камни, раскалённые в печи и завёрнутые в полотенца. Гусиный жир, которым она натирала мне ступни и ладони так, будто собиралась меня запекать. И отвары. Бесконечные отвары, горькие, терпкие, сладкие, пахнущие то летним лугом, то осенним лесом, то чем-то совсем непонятным, от чего во рту долго оставался привкус мёда и железа.
Градусник. Алёна сунула мне его под мышку в первый же вечер, вынула, посмотрела и молча показала деду. Фомич перекрестился. Я попросил показать мне. Ртутный столбик замер на тридцати четырёх и двух.
«Умеренная гипотермия, – отметил я про себя с той же безмятежностью, с какой отметил бы чужую. – Ниже тридцати двух начнутся нарушения ритма. Ниже тридцати – кома. Таких, как я сейчас, привозили ко мне в декабре с остановок общественного транспорта».
– Сколько? – спросил я вслух, чтобы проверить, правильно ли вижу.
– Много, – сказала Алёна. – Мало, то есть. Не разговаривайте, барин. Пейте.
И я пил.
Снились мне странные вещи. Снился секционный зал на Тарном, только вместо столов в нём стояли бидоны. Снился Шаповалов, который вскрывал Глеба Стужева и диктовал санитару: «Сердце обычной формы». Снилась Лиза, которая плакала у меня над ухом, тихо-тихо, чтобы никто не слышал, а я хотел сказать ей, что слышу, и не мог. Снилась Катя. Она звонила мне в воскресенье, а я не брал трубку, потому что лежал на печи в чужом мире, и телефон звонил, звонил, звонил…
На третий день холод отступил.
Не ушёл совсем – он, кажется, теперь не собирался уходить никогда. Но отодвинулся, как отодвигается вода при отливе, и я смог пошевелить пальцами, не думая об этом, а потом сесть, а потом слезть с печи и сделать четыре шага до лавки, держась за стену. Градусник показал тридцать пять и шесть. Для меня теперь это, видимо, и была норма.
Алёна сидела за столом и толкла что-то в ступке. Она подняла глаза, посмотрела на меня и ничего не сказала. Только плечи у неё вдруг опустились, будто она три дня держала на них что-то тяжёлое и наконец поставила.
– Спасибо, – сказал я.
– Не за что, барин. – Она снова взялась за ступку. – Вы дедову попону испортили. Она вся инеем покрылась и рассыпалась.