В правой руке у Глеба уже был клинок. Длинный, узкий, полупрозрачный, словно отлитый из стекла, и по краям его курился белый пар. Глеб развернулся, и клинок пошёл слева направо, на уровне груди, – туда, где я должен был стоять, если бы упал на лёд.
Я был ближе. Гораздо ближе, чем он рассчитывал. Клинок прошёл у меня над плечом, и я почувствовал, как от его холода свело мышцы шеи.
А потом я сделал то единственное, что умел.
Локтевой нерв проходит у человека с внутренней стороны локтя, в желобке между костями, почти под самой кожей. Любой, кто хоть раз ударялся локтем о край стола, знает это ощущение: рука немеет до самых пальцев, и несколько секунд ты не можешь ею ничего держать. Народ называет это место «смешной косточкой». Ничего смешного в нём нет.
Я ударил костяшками пальцев точно в желобок, снизу вверх, коротко.
Глеб вскрикнул. Пальцы его разжались, клинок выпал, ударился о лёд и разлетелся на десятки сверкающих осколков. Глеб отшатнулся, схватившись за руку, и на лице у него впервые за всё утро появилось что-то, кроме спокойствия. Изумление.
Левой рукой он попытался собрать второй клинок. Воздух вокруг его ладони заклубился, засверкал.
Я не дал ему этих двух секунд.
Шагнул ещё ближе, вплотную, так, что почувствовал его дыхание, и положил ладонь ему на шею. Сбоку, чуть ниже угла челюсти. Туда, где под кожей бьётся сонная артерия, а в её развилке сидит маленький, но очень обидчивый орган – каротидный синус. Если на него надавить точно и сильно, сердце решает, что давление в организме внезапно подскочило, и сбрасывает пульс. Человек теряет сознание за несколько секунд. Если давить слишком долго, он может не прийти в себя никогда.
Я знал, сколько можно держать. Я двадцать лет видел тех, кого держали дольше.
Один. Два. Три.
Глаза Глеба закатились. Колени подогнулись. Я подхватил его, не дав удариться головой о лёд, опустил на траву и сразу же убрал руку. Пальцы нашли пульс на запястье. Редкий, но ровный. Сорок восемь. Пятьдесят. Пятьдесят шесть. Возвращается.
На поляне стояла тишина. Даже дуэлянты под травой замолчали.
– Это… это не по правилам! – первым опомнился Илья Долгомиров. Он подбежал, бледный, и уставился на лежащего Глеба. – Это не дар! Это… это какой-то приём! Лекарский!
– Устав разрешает естественное оружие тела, – сказал я. Голос у меня звучал странно, будто издалека. – Руки – естественное оружие. Я его не убил, не ранил и не покалечил. Через минуту он очнётся. Условия – до невозможности продолжать. Он не может продолжать.
Митя, бледный как полотно, присел рядом с Глебом, пощупал пульс, посветил фонариком в глаза и поднял на меня ошеломлённый взгляд.