Нужно только подойти поближе. И пережить первые секунды.
– Не дерись честно, – сказал генерал из темноты. – Ратмировы честно никогда не дрались. Поэтому их до сих пор и не перебили.
– А как же родовая гордость?
– Гордость и честность – разные вещи, лекарь. Гордость – это когда ты не просишь пощады. А честность – это когда даёшь противнику шанс. Шанс давать никто не обязан. Иди спи.
Я не пошёл спать. Но к пяти утра, когда за окном начало сереть, я уже знал, что буду делать. План был простой, как все хорошие планы, и безумный, как все планы, которые приходят в голову человеку, проснувшемуся не в своём теле.
* * *
Введенская поляна лежала за старым Лефортовским парком, у самой ограды старого Лефортовского погоста. Просторная, ровная, окружённая чёрными липами, с мокрой пожухлой травой и туманом, который стелился над ней низко, по колено, как дым над пепелищем. Москва дралась здесь на дуэлях лет двести, и я понял это раньше, чем Митя успел мне рассказать.
Поляна гудела.
Не так, как Старое дворянское, – тише, но плотнее, злее. Голоса шли не из-за ограды кладбища, а прямо из-под травы. Когда-то, сообразил я, кладбище было больше, и поляна была его частью. Тех, кого убивали здесь на поединках, по старому обычаю не везли в фамильные склепы: хоронили тут же, за оградой, без отпевания. Под травой лежали дуэлянты. Десятки. И все они, судя по звуку, до сих пор продолжали выяснять отношения.
«…сударь, вы задели мою честь!..»
«…осечка! У меня была осечка! Это не считается!..»
«…я требую переигровки!..»
Я встал на краю поляны и привычно задвинул весь этот хор за стену. Получалось уже лучше, чем в первый вечер на погосте. Но холод от поляны поднимался такой, что пальцы в перчатках занемели через минуту.
Глеб Стужев уже ждал. Он стоял посреди поляны в белой рубашке, без пальто и без перчаток, словно на дворе был не октябрь, а май. Рядом – его секундант Илья Долгомиров, круглолицый молодой человек с усиками, который явно не выспался и хотел, чтобы всё побыстрее закончилось, всё равно как. Чуть в стороне, у чёрного автомобиля, стояла Мирослава в длинной светлой шубе. Она не подошла. Просто стояла и смотрела, и лицо у неё было непроницаемым.
Митя рядом со мной дрожал – то ли от холода, то ли от всего сразу. В руках он держал свой медицинский чемоданчик так, будто тот мог его защитить.
– По Уставу секунданты обязаны предложить примирение, – сказал он неуверенно. – Князь Стужев, не желаете ли…
– Не желаю, – сказал Глеб.
– Князь Ратмиров…
– Тоже нет.
Митя вздохнул так, будто подписывал собственный приговор.