– Женщин в секунданты не берут. Устав, будь он неладен. – Она уже набирала номер. – Но у меня есть кузен. Митя. Двадцать два года, пятый курс медицинского, трус, зануда и единственный в нашей семье, кто не сдаст меня отцу. Он будет вашим секундантом и заодно врачом. На всякий случай.
– Медик – это хорошо, – сказал я. – С медиками у меня всегда хорошие отношения.
Митя приехал через полчаса. Высокий, тощий, сутулый, в очках с толстыми стёклами и в пальто, застёгнутом не на те пуговицы. Он посмотрел на меня, потом – на Дарью, потом – снова на меня и сказал жалобно:
– Даша, ты обещала, что больше никогда.
– Я обещала, что больше никогда не попрошу тебя вскрывать лягушку на кухне, – отрезала Дарья. – Про дуэли разговора не было.
Митя тяжело вздохнул и протянул мне руку. Ладонь у него была влажная, пожатие слабое. Он поднял на меня глаза – и вздрогнул: моя рука была ледяной.
– Это у вас дар такой? – спросил он с внезапным профессиональным интересом. – А температура тела какая? Вы мерили? А пульс?
– Пульс шестьдесят два, – сказал я, не считая. Я и так знал. – Ровный, наполнение удовлетворительное. Температуру мерить не пробовал, боюсь, градусник не переживёт.
Митя посмотрел на меня с уважением, с каким студенты смотрят на профессоров, которые умеют ставить диагноз с порога.
– Вы учились медицине?
– Немного.
Алёна, когда я позвонил ей по номеру, написанному краской на бидоне, ругалась долго, изобретательно и с явным дедовским влиянием в лексике. Потом сказала, что подождёт меня в Хамовниках до завтрашнего полудня, потому что «бросить барина в Москве – это как бросить телёнка на трассе: вроде и не твой, а жалко». И положила трубку, не попрощавшись.
* * *
Ночь я провёл в меблированных комнатах у Лефортова – Митя знал хозяйку, а хозяйка не задавала вопросов людям, которые платят вперёд. Комната была узкая, с железной кроватью, умывальником и окном на кирпичную стену. На стене висела картина с оленем. Олень смотрел на меня с осуждением, как будто тоже считал, что я сошёл с ума.
Я не спал.
Лежал, смотрел в потолок и думал так, как думал перед сложными экспертизами: раскладывая всё по полочкам, от общего – к частному.
Общее было скверным. Глеб Стужев – ледяной дар высокой силы, военная выучка, три выигранных поединка. Я – восемнадцатилетнее тело пониженного питания, без всякой подготовки, с даром, который умеет только слушать мёртвых и морозить чай. Если бы мне на стол привезли результаты такого поединка, я бы даже не стал читать направление. Всё и так ясно.
Частное было интереснее.
Глеб – человек. А человеческое тело я знал лучше, чем кто-либо в этом мире. Я знал, где у него нервы, которые идут близко к поверхности. Знал, куда нужно надавить, чтобы рука на несколько секунд перестала слушаться. Знал, какой удар выключает человека быстрее любого заклинания. Двадцать лет я видел последствия этих ударов на столе. Я ни разу никого не ударил сам. Но знал, как это делается, гораздо точнее, чем все московские фехтовальщики, вместе взятые.