А потом он сказал тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте впервые за весь разговор звучал не страх и не служебная аккуратность, а простая человеческая боль:
– Холод. Такой холод, Святослав Мстиславович, какого я и представить себе не мог. У него ледяные руки.
Как мы с Митей выбрались из холодильного отделения, я помню плохо. Помню, что он задвигал поддон с Лужиным обратно в камеру, всхлипывая и ругаясь шёпотом, как ругаются очень воспитанные люди, у которых наконец кончилось терпение. Помню, что иней на кафеле таял и стекал по стенам ручейками, и Митя вытирал их своим халатом, чтобы утром санитар ничего не заметил. Помню, что на лестнице меня вырвало, и Митя держал меня за плечи и бормотал что-то про электролиты.
Очнулся я в меблированных комнатах у Лефортова, под тем же оленем, который смотрел на меня с осуждением. Олень был прав.
А у кровати, на шатком венском стуле, сидела Алёна и толкла что-то в кружке ложкой.
– Четверг, – сказала она, не дожидаясь вопроса. – Я молоко в Хамовники привезла. А мне Митя звонит. Говорит, барин опять синий. Я и приехала.
Она протянула мне кружку. Отвар пах летом и железом.
– Пейте, барин. И не спорьте. Вы в этой Москве каждый раз синеете. Вам тут, видно, не климат.
Я выпил. Холод отступил на полшага: ровно настолько, чтобы я смог сесть, опираясь на подушку, и начать думать.
Думать было о чём.
Я достал из кармана пальто тетрадь в клетку со сметанным пятном и открыл её на чистой странице. Алёна посмотрела на тетрадь, на меня, вздохнула и отошла к окну, словно давая понять, что в чужую тетрадь она смотреть не станет. Она уже смотрела в неё, когда прятала. Мы оба это знали.
Я начал писать.
Лиза Зарецкая. Утоплена у пруда. Двое: один держал, второй считал шёпотом. Руки того, кто держал, – холодные, как лёд, в тёплой воде.
Пётр Лужин. Убит в канцелярии Совета. Двое: один говорил шёпотом, второй – высокий, широкий в плечах – положил ладонь на грудь и остановил сердце холодом.
Глеб Стужев. Ледяной дар высокой силы. Высокий, широкоплечий. Вызвал меня на поединок, стоял не на признание. Кто-то его надоумил.
Я подчеркнул «ледяной дар» дважды.
Лёд по крови. В этой Империи лёд по крови передавался у Стужевых. Один из двенадцати великих родов, соперник Ратмировых в Совете. Огонь и лёд. Если кто-то хотел убрать с доски главу огненного рода, кому это было выгоднее всего?
– Слишком просто, – сказал генерал.
Я вздрогнул. Генерал молчал с самого холодильного отделения, и я уже начал думать, что он на меня обиделся.
– Что слишком просто?
– Всё. Лёд – значит, Стужевы. Огонь против льда. Так в букваре пишут, лекарь. Я тридцать лет просидел в Совете и знаю: когда всё указывает на одного, это значит, что кто-то очень хочет, чтобы всё указывало на одного.