Она подняла голову, увидела меня – и не удивилась. Только закрыла книгу.
– Ратмиров. Вы меня преследуете?
– Мне нужно с вами поговорить.
– Мне – нет.
– Это касается Лизы.
Она замерла. Иней на апельсиновом дереве над её головой стал гуще.
Я сел на другой край скамьи. Не близко. Между нами осталось сантиметров пятьдесят, и в этих пятидесяти сантиметрах воздух звенел от холода, как струна.
Я рассказал ей не всё. Не про голоса, не про холодильное отделение, не про тетрадь в клетку. Только то, что можно было сказать, не попадая в обитель до вразумления. Что Лиза умерла не сама. Что её держали в воде чьи-то холодные руки, очень холодные, холоднее воды. Что был ещё один человек, служащий Совета, у которого остановилось сердце от холода. И что на Введенской поляне её брат вышел против меня не на первую кровь.
Мирослава слушала, не перебивая. Лицо у неё было неподвижным, только пальцы на обложке книги побелели.
– Вы хотите сказать, – сказала она очень тихо, когда я закончил, – что это Глеб.
– Я хочу сказать, что у того, кто это сделал, ледяные руки. А ледяные руки в Москве у Стужевых.
Она ударила меня по лицу.
Быстро, коротко, без замаха. Ладонь у неё была ледяной, и там, где она коснулась моей щеки, кожа на секунду онемела. Любой другой на моём месте получил бы отморожение. Я почувствовал только лёгкий холодок, как от прикосновения к оконному стеклу зимой.
Мы оба это поняли одновременно. Она смотрела на свою руку, потом на мою щёку, на которой не осталось даже красноты, и в её прозрачных глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность.
– Вам даже не холодно, – сказала она.
– Мне всегда холодно, княжна. Поэтому от вашего холода мне не хуже.
Мирослава медленно подняла руку ещё раз. Не для удара. Кончиками пальцев она коснулась моей щеки, там, куда только что ударила, – осторожно, будто проверяла, не обожглась ли сама. Пальцы были ледяные. Я не отодвинулся.
Это длилось секунду, может быть, две. Апельсиновое дерево над нами тихо звенело.
– Странно, – сказала она едва слышно. – Люди рядом со мной всю жизнь мёрзнут и отходят подальше. А вы сидите.
– Мне от вас не холоднее, чем от всего остального.
Она отняла руку так резко, будто только сейчас поняла, что делает, и спрятала пальцы в складках мантии.
Она долго молчала. Потом отвернулась и посмотрела на фонтан. Вода в нём, кажется, тоже начала подмерзать по краям.
– Глеб не убивал Лизу, – сказала она глухо. – В ту ночь, когда она утонула, Глеб был со мной. Мы были у Зарецких на ужине, а потом рано уехали. Поссорились в машине. И дома ругались до четырёх утра. Отец спал, слуги слышали. Я могу поклясться на чём угодно.