Он поднял фонарь, повернулся и пошёл по тропинке вдоль стены. Я шагнул за ним. Снег скрипел под ногами. Река шумела. За стеной монастыря, где двести лет покоилась братия, снова тихо молились, и в этой молитве мне чудились два голоса – сухой и певучий, – которые всё ещё спорили.
У поворота тропинки Никодим остановился. Не обернулся. Сказал, глядя вперёд, в темноту, туда, где светились огни села:
– И ещё одно, князь. Я давно хотел вам это сказать, но не знал, вправе ли. Теперь, кажется, вправе.
Он помолчал.
– Ваша мать приходила к нам. За день до своей смерти.
Никодим больше ничего не сказал. Ни у поворота тропинки, ни у села, где в темноте урчал мотором старый синодальный автомобиль, ни потом, когда я, уже сидя в машине, опустил стекло и спросил прямо:
– Зачем она к вам приходила?
– Не сейчас, князь, – сказал Никодим. Мягко и так окончательно, как закрывают крышку гроба. – Сначала Михайлов день. Если мы оба его переживём, я вам расскажу. Не всё. Но кое-что.
И постучал костяшками пальцев по крыше машины. Брат Иона тронул с места.
Всю дорогу я думал о матери. Не о той, которую помнил Святослав, – тёплые руки, веранда, запах мокрой сирени, «тише, Славушка, они услышат». О той, что за день до своей официальной смерти пришла в Синод. Восемнадцать лет назад. Сама. Беременная или уже с младенцем на руках – я даже этого не знал.
И ещё я думал о том, что Никодим впервые сказал «если мы оба его переживём». Оба.
– Не нравится мне это, – сказал генерал в темноте. – Когда синодальные начинают говорить «мы», лекарь, значит, им самим страшно.
* * *
В Москву я не поехал. Попросил брата Иону свернуть с Калужской дороги к Тихому Полю, и он свернул, не спросив ни слова. Кажется, он вообще не умел задавать вопросы. Или его отучили.
На погост мы приехали на рассвете. Дом смотрителя стоял на месте, кривой и тёплый, из трубы шёл дым. Фомич вышел на крыльцо с ружьём, увидел меня, опустил ружьё, увидел брата Иону в подряснике, снова поднял ружьё и перекрестился прямо с ним в руке, так что ствол описал в воздухе неуверенный крест.
– Барин, – сказал он хрипло. – А говорили, вас в монастырь.
– Меня и упекли в монастырь, Фомич. Официально я там. Сижу в келье на хлебе и воде».
Фомич посмотрел на меня, на машину, которая уже разворачивалась у ворот, на брата Иону за рулём, подумал и кивнул.
– Понятно, – сказал он. – На хлебе и воде – это вы зря. У меня щи.
Алёна была в хлеву. Она вышла с подойником в руках, остановилась на тропинке, посмотрела на меня – долго, не мигая, – поставила подойник на землю, подошла и, не говоря ни слова, обмотала мне шею вторым шарфом поверх прожжённого. Шерстяным, колючим, пахнущим овчиной и сеном.