Мы стояли у ограды, и мимо, над крестами, медленно летела ворона.
– Зачем вы мне это рассказываете? – спросил я.
Никодим посмотрел на меня. В его глазах не было ни угрозы, ни насмешки. Было что-то, похожее на усталость – глубокую, многолетнюю, как у человека, который давно делает одну и ту же тяжёлую работу и знает, чем она обычно кончается.
– Потому что я не хочу, чтобы через сорок лет кто-то рассказывал о вас так же, – сказал он. – Мёртвые говорят правду, Святослав Мстиславович. Это их право и их беда. А живые, которые эту правду слышат, должны научиться с ней обращаться. Иначе правда сожрёт их раньше, чем они успеют ею воспользоваться.
Он помолчал.
– Что она вам сказала? Княжна.
Я смотрел на ворону, которая села на голову мраморного ангела и чистила перья.
– Ничего такого, что я мог бы повторить в Синоде.
Никодим кивнул, будто именно этого и ждал.
– Если она сказала вам, что её убили, вы не первый, кому мёртвые говорят такие вещи. И не последний. Вопрос не в том, правда ли это. Вопрос в том, что вы будете с этим делать. И кому вы будете это говорить. Очень советую вам подумать о втором прежде, чем делать первое.
Он достал из внутреннего кармана рясы конверт. Плотный, белый, с той же серебряной печатью: глаз над раскрытой книгой.
– Это ваше. Официальное уведомление.
Я взял конверт. Он был тяжёлым, как приговор, и холодным, как всё, что попадало мне в руки.
– Регистрация носителей нечистого дара проходит не в канцелярии, – сказал Никодим. – Это я вам в Москве не стал говорить, чтобы не пугать при отце. Она проходит через испытание. Публичное, в Императорской академии дара, перед комиссией из Синода и Академии. Ваше назначено на следующую среду. Комиссия проверит, владеете ли вы даром и можете ли его контролировать.
– А если не могу?
Никодим посмотрел на меня долгим, спокойным, почти сочувственным взглядом.
– Если провалите – монастырь, Святослав Мстиславович. До конца дней.
Тетрадь вернулась ко мне в тот же вечер, из бидона, с жирным пятном сметаны на обложке и лёгким запахом погреба. Алёна положила её на стол молча, как кладут хлеб, и ушла доить корову, не дав мне сказать спасибо. Фомич, глядя ей вслед, перекрестился и сказал, что вся в бабку: та в своё время спрятала от урядника целый самогонный аппарат, и урядник до самой смерти не знал, где.
Ночью я проснулся от холода – того, привычного, который теперь приходил по расписанию, – и спустился в кухню за отваром. Алёна сидела у печи, подобрав ноги, и при свете из-под заслонки что-то штопала. Дедова попона, разглядел я. Та самая, что рассыпалась от моего инея. Она собирала её по кусочкам.