Дама в бархате, которая было пришла в себя, услышала это и снова потеряла сознание. На этот раз её поймали.
– Святослав, – сказал отец.
Голос у него был ровный и тихий. Это было хуже, чем если бы он закричал. Я знаю этот тон: таким голосом родственники в коридоре бюро спрашивают, когда можно забрать тело. Всё уже решено, осталось оформить бумаги.
– Убери руку от очага.
Я убрал. Рука послушалась с некоторым опозданием, как машина, у которой барахлит сцепление. Пламя в чаше тут же поднялось, порозовело, а затем вспыхнуло прежним золотом, словно облегчённо вздохнуло. Огню моя рука явно не понравилась. Тут мы с ним были солидарны: мне она тоже пока не нравилась.
Свечи не зажглись. Иней на гербе не растаял.
Я стоял в центре зала один. Люди вокруг медленно, будто случайно, отступали, и пустое пространство вокруг меня росло – так расходятся прохожие вокруг лужи на тротуаре. Ярополк отвернулся первым. Ростислав – последним, с таким лицом, будто ему подарили билет в первый ряд. Дядя Всеволод шагнул было ко мне, но отец, не глядя на него, поднял руку, и дядя остановился.
Мне было восемнадцать лет и сорок семь одновременно. Мне было холодно до самых костей, и я вдруг понял, что этот холод не от зала. Он был внутри, в груди, в том самом месте, где ещё недавно на корточках сидел кто-то тяжёлый. Только теперь сердце билось ровно, сильно, по-молодому, без единого перебоя. Новое здоровое восемнадцатилетнее сердце, про которое никто никогда не напишет «кардиосклероз».
Лучший подарок, который мне когда-либо делали. И самый дорогой: за него кто-то заплатил жизнью.
Шёпот под полом не умолкал. Сквозь него пробился один голос, тот самый, старческий, командирский. Только теперь в нём было что-то кроме хрипотцы. Что-то очень похожее на осторожность.
– Ну, здравствуй, – сказал голос у меня в голове. – А ты ещё кто такой? Мальчишка-то ушёл.
Если история зацепила, добавьте книгу в библиотеку, чтобы не потерять новые главы.
– Виктор Сергеевич Лосев, – ответил я.
Вслух говорить не стал: поводов считать меня сумасшедшим в зале и без того хватало. Просто подумал, обращаясь к голосу, как обращаются к человеку за стенкой.
– Судебно-медицинский эксперт. Умер, судя по всему, минут десять назад.
Голос помолчал. Потом хмыкнул.
– Лекарь, значит.
– Не совсем. Лекари лечат живых. Я работаю с теми, кому уже не помочь.
– Мертвецкий лекарь, – с удовольствием подытожил голос. – В теле мальчишки с мертвецким даром. Господь у нас, выходит, шутник. Я всегда подозревал.
Вокруг меня тем временем происходило то, что в протоколах называется «массовым скоплением граждан с последующим рассеиванием». Гости вспоминали, что их ждут дома дети, собаки и неотложные дела государственной важности. Дамы уводили мужей, мужья уводили дам, и все старательно не смотрели в мою сторону – так не смотрят на пьяного в вагоне метро: вроде и не страшно, но лучше не встречаться глазами. Отец ушёл, ни разу не обернувшись. Братья – следом. Человек из Синода задержался у стены дольше всех, разглядывая иней на гербе так, будто собирался взять с него соскоб.