– Губами не шевели, я и так разберу, – сказал голос. – Мне уже сто восемь лет как не нужны уши.
– С кем имею честь?
– Наконец-то вежливый человек в этом доме. Платон Андреевич Ратмиров, генерал от инфантерии, кавалер Георгия третьей степени. Прадед. Портрет третий слева от камина. Тот, что с саблей и усами.
Усатых с саблями в зале висело штук шесть, но генерала я нашёл сразу: он единственный смотрел с холста так, будто художник был у него в подчинении и нарушил устав. Тяжёлый подбородок, бакенбарды, взгляд человека, который брал крепости и не видел в этом ничего особенного.
– На портрете я моложе, – сообщил генерал. – И стройнее. Художнику хорошо заплатили.
– А где мальчик? – спросил я. – Святослав.
Генерал ответил не сразу.
– Ушёл. Хороший был мальчонка. Тихий, книжки читал, со мной иногда в склепе разговаривал – думал, я не слышу. А я слышал, да ответить не мог. Ждал, когда кровь проснётся. Вот, проснулась. – Он помолчал. – Сердце у него оказалось слабое для такого дара. Холод его забрал. Я держал, сколько мог. Да куда там.
– А меня, значит, холод принёс.
– Тебя, значит, принёс. Зачем – не спрашивай. Я сто лет мёртвый и до сих пор не понял, зачем меня самого на свет пускали.
* * *
Из зала меня увёл старый камердинер Прохор – маленький, сухой, с лицом, на котором морщин было больше, чем записей в трудовой книжке, и такими бакенбардами, будто он донашивал их за генералом. Всю дорогу по коридорам он крестился, мелко и часто, через каждые три шага, и при этом умудрялся почтительно придерживать передо мной двери. Профессионализм, подумал я. Тоже, видимо, выдают вместе с дипломом.
Комната Святослава оказалась на третьем этаже, в конце коридора, дальше всех от лестницы и от отцовского кабинета. Это было первое, что я о нём узнал: в этом доме его держали подальше. Высокий потолок, книжные полки до карниза, узкая кровать, письменный стол у окна. На столе – аккуратные стопки тетрадей, ноутбук, недопитая чашка чая и рамка с фотографией, повёрнутая лицом вниз.
Я перевернул рамку. Молодая женщина в светлом платье сидела на ступенях какой-то веранды и смеялась в объектив. То самое лицо, которое память подсовывала размытым. На фото оно было чётким. Мать.
У двери висело зеркало. Я подошёл и посмотрел, как смотрю на всех, кто поступает ко мне впервые: без эмоций, сверху вниз.
Мужского пола, на вид восемнадцати – двадцати лет. Рост около ста семидесяти восьми сантиметров. Телосложение астеническое, питание пониженное. Кожные покровы бледные, губы с синюшным оттенком. Волосы тёмные, густые, чуть вьются, глаза серые. Черты лица правильные, в мать – только масть отцовская. Особые приметы отсутствуют. Если не считать того, что внутри у объекта – сорокасемилетний судебный медик с больным, как выяснилось, чувством юмора.