Я поднёс её к свету и стёр большим пальцем глину.
На пуговице был выбит сокол. Расправленные крылья, языки пламени из-под крыльев.
Дарья перестала дышать. Фомич выронил фонарь.
– Это ведь… – Дарья подняла на меня глаза. – Это ведь ваш герб.
Я смотрел на сокола, и сокол смотрел на меня, с той самой высоты, с какой на Инициации смотрел со стены родового зала, прежде чем покрыться инеем.
– Наш, – сказал я.
– Синие куртки с соколом на пуговицах, – сказал генерал, пока я вертел находку в пальцах у печи. – Это служба рода. Шофёры, охрана, камердинеры, егеря. Так заведено с моего деда: ливрея у лакеев бордовая, а у тех, кто ездит, стережёт и прислуживает господам лично, – тёмно-синяя. Мундиры у мужчин рода тоже синие, парадные, но пуговицы на них крупнее и с короной над соколом. Эта – без короны.
Я присмотрелся. Короны над соколом действительно не было.
– Значит, слуга, – сказал я.
– Значит, слуга, – согласился генерал. – Только слуги, лекарь, сами по ночам могилы не копают. Их посылают.
Я положил пуговицу в пакетик Дарьи и убрал во внутренний карман. Там же лежала визитка Никодима. Хорошая компания, подумал я. Синод и улика.
В Москву мне было нельзя. Отец сказал ясно: только с его позволения. Но генерал, выслушав меня, хмыкнул и выдал то, что у нас в бюро назвали бы юридической находкой.
– Смотритель родового погоста обязан доложить главе рода о любом происшествии на погосте. Лично. Это не просьба, это родовой устав, пункт… а, неважно, какой пункт, Мстислав его всё равно наизусть не помнит. Разрытая могила – происшествие. Хоть и не наша. Ты не едешь в Москву, лекарь. Ты едешь с докладом. Пусть попробует выгнать за исполнение долга.
Дарье всё равно нужно было вернуться домой до того, как отец обнаружит пустую комнату и открытое окно. Я сел в её вишнёвую машину, и мы поехали. Алёна, провожая нас у ворот, сунула мне в карман флягу с отваром, посмотрела на Дарью долгим взглядом и сказала мне:
– Смотрите, барин. Вас в Москве, похоже, не любят.
– Меня нигде не любят.
– Здесь любят, – сказала Алёна и ушла в дом, не оборачиваясь.
Дарья всю дорогу молчала. Только у самой заставы спросила, не отрывая глаз от дороги:
– Вы думаете, это кто-то из ваших?
– Я думаю, что пуговица – это пуговица. Её мог оторвать кто угодно, а мог и подбросить кто угодно. – Я посмотрел в окно на огни Москвы. – Но подбрасывают обычно на виду. А эта лежала в отвале, под глиной. Её не подбросили. Её потеряли.
* * *
Прохор открыл мне дверь и перекрестился так широко, что едва не задел косяк.
– Святослав Мстиславович… Батюшки… Вас же… Вам же…