Он кивнул. Потом добавил, уже другим тоном, тише, будто сам удивился, что спрашивает:
– Говорят, ты его не покалечил.
– Не покалечил.
– Хорошо, – сказал отец. И, помолчав: – Это хорошо.
В прежней жизни мне такое говорили редко. В этой – вообще впервые. Я не знал, что с этим делать, и поэтому сделал то, что сделал бы на моём месте любой эксперт, когда тело на столе вдруг ведёт себя не так, как ожидалось: отметил и запомнил.
– Переночуешь здесь, – сказал отец, снова поворачиваясь к окну. – Утром Пётр отвезёт тебя обратно. И, Святослав… Могилами Зарецких пусть занимается урядник. Не ты.
– Да, отец.
* * *
Дядя Всеволод перехватил меня в коридоре второго этажа. Видимо, Прохор успел доложить о моём приезде всему дому, и каждый отреагировал в меру своего характера: Ростислав, судя по хохоту из бильярдной, отправил в семейный чат очередную картинку, Ярополк заперся у себя, а дядя вышел мне навстречу в домашней куртке и обнял так, будто я вернулся с войны.
– Слава. Живой. – Он отстранил меня на вытянутых руках и оглядел. – Боже мой, ты же синий. Пойдём ко мне, пойдём. Я тебя хоть чаем напою.
Комнаты дяди были в западном крыле, и они были совсем не похожи на кабинет отца. Мягкие кресла, книги не только на полках, но и на подоконниках, на полу, на столике у камина. Шахматная доска с недоигранной партией. Акварели на стенах – пейзажи, реки, усадьбы в тумане. И огонь в камине: живой, весёлый, потрескивающий. Когда я вошёл, он поник, но дядя щёлкнул пальцами, и пламя тут же выпрямилось, словно его подбодрили. Огневик. Слабенький, по меркам Ратмировых, но огневик.
У камина, на расстеленной газете, сохли мужские ботинки. Чёрные, узкие, городские. Начищенные до такого блеска, что в них отражалось пламя. Чистили их, видимо, долго и тщательно.
Я отметил это так же, как отмечал всё в этом доме, и сел в кресло, которое дядя пододвинул поближе к огню.
– Рассказывай, – сказал он, наливая чай из пузатого чайника. – Всё рассказывай. Мстислав мне ничего не говорит, только рычит. Что там в Тихом Поле? Говорят, могилу разрыли?
В доме, где новости разносит Прохор, секретов, видимо, не бывает.
– Разрыли, – сказал я. – Могилу Лизы Зарецкой.
Дядина рука с чайником замерла на полпути. На секунду, не больше. Потом он долил чай, поставил чайник и протянул мне чашку.
– Какой ужас, – тихо сказал он. – Бедная девочка. Бедные Андрей и Вера. Мало им горя… Кто? Зачем?
– Не знаю. Пока.
Я взял чашку. Чай был горячий, крепкий, с чабрецом. Почти как у Алёны, только без того привкуса мёда и железа.
– Слава. – Дядя сел напротив и наклонился ко мне, сцепив пальцы. – Можно я спрошу тебя? Только не обижайся. Зачем ты поехал на вечер к Зарецким? Ты ведь знал, что тебе нельзя в Москву. Ты ведь знал, что там будет вся Москва и все будут на тебя смотреть.