Мать Святослава умерла при родах. Так сказал генерал. Так было написано на сайте о роде Ратмировых. Так, наверное, знал весь мир.
Но ребёнок во сне был не новорождённым. У него были толстые руки в перевязочках, он тянул мать за волосы и запомнил песню. Ему было года два, может, три. Новорождённые таких вещей не помнят. Они вообще ничего не помнят.
Я сел. Сердце колотилось ровно и сильно, по-молодому, но мне от этого не стало легче.
Если Святослав помнил мать, значит, она была жива, когда ему было три года.
И значит, кто-то очень постарался, чтобы все считали иначе.
– Генерал, – позвал я тихо. – Отчего на самом деле умерла моя мать?
Перстень на мизинце оставался холодным и молчаливым. То ли генерал спал, если мёртвые вообще спят. То ли сделал вид.
Ответа я не получил. Потому что в эту секунду грохнула входная дверь, и в кухню, впустив с собой облако морозного утреннего пара, ворвался Фомич. Без ружья, без святой воды и, что совсем на него не было похоже, совершенно трезвый.
Лицо у него было белым, как мой иней.
– Барин! – выдохнул он. – Барин, вставайте! Ночью на погосте копали! У Зарецких! Могила барышни разрыта!
На место происшествия я пришёл в тулупе, валенках и дядином шарфе, держась за локоть Фомича, как подслеповатый старик за поводыря. Ноги после трёх дней на печи слушались неохотно. Но голова работала, и это было главное.
– Стой, – сказал я Фомичу шагов за десять до участка Зарецких. – Дальше не ходи. И мне не давай.
– Это почему, барин?
– Потому что следы.
Фомич посмотрел на меня, потом на землю, потом снова на меня – и, кажется, впервые за всё время нашего знакомства не нашёлся, что сказать. Я его понимал. Человек, который ещё вчера лежал на печи с температурой тридцать четыре, сегодня стоит на погосте и не пускает никого к могиле, потому что «следы», – это не барин. Это какой-то сыскной.
Утро было ясное и морозное, первый настоящий заморозок. Трава побелела, лужи затянуло хрупким ледком, а глина, рыжая и вязкая ещё неделю назад, схватилась и стала твёрдой, как гипс. Для осмотра лучшей погоды не придумаешь. Мороз сохранил всё, что ночью было мягким.
Могила выглядела так, будто её закапывали в спешке. Холм осел и расползся, рыжая глина вперемешку с лапником легла неровными комьями. Венки были свалены в кучу у ограды, как старые шины у гаража. Временный крест покосился. Лент «от рода Стужевых» и «от Дворянского собрания» не было видно под глиной. Только маленький венок из белых роз, «Моей Лизе», почему-то лежал отдельно, аккуратно, у самого подножия креста. Будто его сняли бережнее остальных и бережнее положили обратно.